Граф Рысев

Температуру, наверное, пытается определить таким вот нехитрым способом. — Кто тебе волосы остриг? — спросил он, метнув взгляд на дверь, словно думая, стоит догонять целителя, чтобы волшебный втык ему выписать, или не стоит?

— Я сам остриг, — признался я, глядя на его аккуратную стрижку. — Они мне мешали, постоянно из ленты выбивались и так и норовили в рану залезть.

— Ну и хорошо, — дед скупо улыбнулся. — Тебе так лучше. А заживёт рана окончательно, цирюльника позовём, чтобы нормальную причёску придумал да изобразил.

— И он вышел из комнаты. Наверняка пошёл завтракать в компании барона Соколова и девицы Марии.

Встретиться с жандармами дед меня просил. Если не хочешь ни на какие вопросы отвечать, то и не надо, сошлись на сильную головную боль, амнезию, которые подтвердит доктор. А у семьи полно адвокатов и жандармы ещё сами должны останутся, если сильно быковать начнут. А вот пожелание выйти пострелять, больше на приказ было похоже: плевать на твою голову, не помираешь и хорошо, наглотаешься зелья — вон тебе его сколько оставили, и вперёд.

Твой дед желает видеть, что его никто не обманывает, и внук-художник действительно знает, из какой части ружья вылетает пуля. И выстрелит в цель, а не в себя, в случае чего.

— Ваше сиятельство, Евгений Фёдорович, вы бы уже покушали чего. Шутка ли, вторые сутки не жрамши, — Тихон жалобно посмотрел на меня. Живот ему в ответ заурчал, напомнив мне, что я вчера так и не поел, уснув, как только меня оставили одного.

— Сюда тащи, в столовую я точно не пойду, ещё завалюсь по дороге, да прямо под ноги Марии Соколовой к большой радости этой девицы.

Я покосился на мольберт, на котором всё ещё был расположен холст с портретом. Не понимаю, что меня в ней так зацепило? Что бы это ни было, оно быстро прошло. Исчезло, вместе с памятью, будь она неладна. Да и память как-то у меня странно отшибло. Что такое мольберт — я прекрасно помню. Что такое ружьё и подавно. А вот как его заряжать — нет. В голову постоянно какие-то бредовые мысли лезут. Про патрон, который обязательно должен в патронник подаваться.

И всё на этом. В чём там трудность-то?

Пока ждал Тихона с завтраком, решил обследовать комнату. Может быть, знакомые вещи подтолкнут память, и я уже начну вспоминать?

Надеялся я, похоже, зря. Абсолютно все вещи до единой не вызывали во мне никаких эмоций. Словно среди них и не было ни одной знакомой. Зато я нашёл большое зеркало. Ещё одна неприметная дверь вела в обширную гардеробную. Я разглядывал себя, невольно морщась.