Сага о двух хёвдингах

Бабы вытащили ложки-плошки, раздали детям. Вепрь едва успевал раскладывать. Малышне досталось по одной плошке на троих, потому они вмиг очищали посудину и вновь бежали к доброму дяде за угощением. Сыры или сушеную рыбу тут доставать было ни к чему, лучше было наварить побольше похлебки, чтоб на всех хватило. Так что когда котел опустел, Вепрь тут же затеял в нем другое варево.

Я знал, что Дударь прихватил и нарядные украшения, и серебряную посуду, и еще всякого, но дарить это он не спешил. Когда я спросил, чего он ждет, Бьярне ответил:

– Забыл я, оказывается, каково у нас тут.

Помнил только игры с друзьями, как уходил ранней весной с коровами и возвращался со снегом. Если б тогда руку не сломал – не повстречал бы Альрика и не попал бы в хирд. Нет, ни к чему здесь побрякушки. В голодный год их за бесценок отдадут и даже торговаться не будут. Серебро им дам, может, зерна закупят побольше. А так лучше себе на женитьбу оставлю, и жену сюда не повезу. Ни одна баба, кроме здешних, в этих горах не выживет.

– А на ком тут жениться вообще? Это же все твои родичи, верно?

– Ага. Сам видишь, на этой горе больше и не проживет. Но здесь еще четыре семьи есть, тоже на таких огрызках сидят. Живут не богаче и не беднее нашего, пастбища так и вовсе общие. Эх, отца бы увидеть, – вздохнул Дударь, – да только не скоро он вернется. Давай с утра уйдем, два дня многовато будет.

Лишь после обильного угощения да крепкого пива мать Бьярне ожила. Вдруг расплакалась, кинулась обнимать сына, перетрогала все подарки, расхвалила их.

Даже Альрику досталось часть ее ласки: она долго и со слезами благодарила его за сына и за заботу о нем. И почему-то стало еще хуже, чем было до того.

А я смотрел на ребятню и думал, что из них выйдут отличные хирдманы, не чета сытым ярловым отпрыскам. Эти за сытную еду будут рвать глотки всем, на кого покажет хёвдинг, а живучести и выносливости у них преизрядно, раз в детстве не померли. Когда моему сыну понадобятся крепкие ребята в хирд, отправлю его сюда, пусть возьмет всех, кто захочет пойти по Фомрирову пути.

На другой день мы вернулись к кораблю и вновь вышли в море. Дударь настоял заплатить за взятые припасы из своей мошны, а потом засел возле борта с задумчивым видом. Лучше всего Бьярне общался с Облаудом, помершим в Бриттланде, а после него с Эгилем. И Кот, посомневавшись, все же сел рядом и заговорил с ним.

Времени до всеобщего тинга оставалось еще преизрядно.