Мантра Лунного Света

— Я боец великого Огира, — проговорил он, обращаясь к двоим толстякам, развалившимся на диванах и со скучающими лицами наблюдающими за битвой.

Вокруг них крутились девушки, украшенные ссадинами и синяками, заплаканными глазами и покорными веками, почти скрывающими опустошенные взгляды, смирившиеся со своей судьбой. Толстяков охраняли распыленные стражники, выдавливающие пар из собственных носов, шумно выдыхая и таращась зрачками голодных гиен на всякого, кто подойдет слишком близко к их господам.

Равван всегда удивлялся, как даже в таких уродливых, разрушенных городах, распорядители арен умудряются находить богатство и комфорт, возвышаясь над обычными жителями.

Толстяки долго смотрели на мужчину, отправляя ленивыми движениями в рот шарики спелого винограда.

— Цвет твоей кожи, непривычно синий, — вяло проговорил один из них, указывая на Раввана пальцем, вооруженным тяжелым перстнем. — Я такого раньше никогда не видел.

— Я — рамаан, ваша светлость, — склонил голову раб, стараясь излучать покорность.

— Мне казалось кожа рамаанов фиолетового цвета, — задумчиво поскреб ногтем свой необъятный, напоминающий ожившее желе, подбородок распорядитель.

— Только у тех, кто был рожден в Бхуми, — уклончиво ответил Равван.

— Ну что ж, это не так и важно, — махнул рукой толстяк. — Твой бой следующий. Противником станет мастер чакры. Справишься?

— Приложу все свои силы, — склонил голову Равван, чувствуя, как подбородок касается рабского ошейника. Мужчина поморщился, стоило ему только коснуться засаленного железа, сковывающего шею уже который год.

Он периодически забывал об ошейнике, но стоило ему случайно дотронуться до отличительного знака любого раба — и воспоминания зыбкой волной затягивали сознание.

Вот только сейчас для них совсем не было времени. Один из ренжиров нанес победный удар и свалил другого наповал. Крики толпы мгновенно оглушили раба и он даже попятился, закрывая уши от обезумевшего рева. На арену вышел глашатай и тихо просипел имя победителя. Впрочем, его слова тут же потонули в гвалте одобрения и проклятий.

Во главе арены всегда царили ставки. А на такой арене, как эта — ставили в открытую, не боясь гнева богов. Зрители рвали пожелтевшие бумажки с именем поверженного бойца, а другие ликовали, прижимая к сердцу билеты победителя, что в скором времени превратятся в увесистые грязные медяки в карманах счастливцев.

Работники арены утащили тело поверженного бойца, а победитель, купаясь в восторженных криках, покачиваясь вышел с арены.