Князь лавин

На какое-то мгновение О-Лэи испытала приступ животного ужаса осознания того, как ей собираются распорядиться эти лишенные всего человеческого люди, ставшие ее хозяевами. Однако она решительно подавила вспыхнувшие в мозгу картинки, - если она даст волю своему воображению, она перестанет мыслить ясно и начнет скулить, как больной зверек, в бессильном животном страхе.

" Пора перестать действовать глупо, - подумала О-Лэи, - Я знаю столько мудрых изречений, что хоть одно из них должно подойти к моей ситуации.

Но, оказывается, знать истину и уметь применить ее - две совершенно разные вещи. "

Ребра все еще болели, однако жуткие черно-багровые синяки, покрывавшие ее тело, уже побледнели и стали зеленовато-желтыми, заплывший глаз открылся и видел. О-Лэи была все еще чересчур слаба, и предпочла не обнаруживать перед своими спутниками, что уже способна наблюдать и предаваться размышлениям. Женщина и мужчина на ее телеге уже давно привыкли не обращать на нее внимания, и неспешно болтали под мерное раскачивание колымаги, которое прерывалось короткими препираниями, когда телега увязала в тяжелой осенней грязи.

Прислушиваясь к их разговорам, О-Лэи удалось многое узнать. Во-первых, они действительно едут в Шамдо, и до него ( эти подсчеты занимали значительную часть разговора) остается один или два дня пути. Во-вторых, отвратительный Тюй Ху не является хозяином проституток, а всего лишь возглавляет отряд сопровождения, после чего должен вернуться в столицу ( О-Лэи при этом еще сдержала вздох облегчения, и, кроме того, почувствовала некоторую симпатию к женщине со странным именем Ветка Бамбука, которая не скупясь покрыла мерзавца цветистыми ругательствами). В-третьих, по приезде хлопоты об их устройстве должен взять на себя завербовавший их " Дом Глицинии", который в связи с зимним постоем двадцатитысячной армии испытывал явную нехватку своего "товара". В-четвертых, произошедшее делалось с явного согласия властей.

От этого последнего делалось особенно противно, тем более что О-Лэи доводилось читать подобные рассуждения в некоторых хрониках, и, к своему стыду и смущению, она тогда находила эти рассуждения весьма разумными.

К вечеру она в первый раз попросила поесть. Ветка Бамбука, относившаяся к девушке с некоторой толикой грубоватой заботы, принесла ей лепешку и немного сыра, при этом не преминув отметить, что это последние и лучшие их запасы, " ну да ладно, мы ведь все равно все это время ели за тебя".