Долгорукий. Суетолог Всея Руси. Том 2

— произнес Пушкин, немного придя в себя. — Тогда ответьте на вопрос. Если вы воспылали к моей дочери настолько дружескими чувствами, почему оставили ее у себя на всю ночь, не предупредив нас?

Дружелюбие как-то резко пропало из его голоса. Что-то какой-то немного резкий переход. Я чего-то не учел?

От блин... так он в курсе что ли наших реальных отношений? Или просто почву прощупывает? Я-то думал, Мила отцу ничего не сказала. Неужели проболталась?

— Признаться, на тот момент, у меня голова была занята другим, — со вздохом произнес я.

— Понимаю, — кивнул Пушкин, не меняя тона. — Конечно, мне весьма сложно вот так вот с налету переварить подобные новости. Простите за откровенность, князь Долгорукий... что движет вами? Благородство? Или у вас есть еще какие-то цели?

Я на мгновение задумался. Стоит ли прямо сейчас говорить Пушкину про ключевой мир? Пожалуй, нет. И без того я вывалил на него море новой информации.

— Я хочу помочь Миле и довести дело до конца — уничтожить Темного бога, — сказал я. — Я готов предоставить вам все необходимые доказательства своих слов. И заодно обучить Милу управляться с ее новой силой. Чтобы она не причинила вреда себе и окружающим.

— Почему вы так уверены в своих навыках? — уточнил Пушкин. — Вы же не намного старше моей дочери.

— Я молод, но умные книги читал, — улыбнулся я. — Есть тайные знания рода, есть мой пробудившийся Дар. Кроме того я забрал себе все книги, принадлежащие моему дяде-предателю.

— Вот как... — кивнул Пушкин.

Какое-то время мы молчали. Пушкин думал, я его не торопил, давая время переварить новую информацию.

— Все это... слишком неожиданно, — произнес он наконец. — Но, боюсь, я вынужден ответить отказом.

Я не поверил своим ушам. Вот так сразу? Даже толком не обсудив?

— Почему? — спросил я.

— Видите ли... — неохотно произнес он. — Я лучше решу данную проблему... более привычным мне способом.

— Вы надеетесь справиться с самим Тёмным богом?

— Я Пушкин, как никак, — улыбнулся он. — Я посерьезнее буду.

И в этот момент наш разговор прервали. Леший Пахом ворвался в комнату, тяжело дыша и широко раскрыв зеленые глазищи. На его лбу блестели капли пота (или росы), а листья на макушке были измяты и испачканы, как после долгого бега сквозь чащобу.

— Вашескородие! — воскликнул Пахом, кланяясь в пояс.