Кровь и гром (рабочее название)

Рот раскрылся, его нижняя челюсть отвисла и затряслась, не способная решить, хочет ли она закрыться обратно или упасть на землю, в перемешанную с кровью грязь.

“А теперь он будет кричать”, нахмурился Хофманн. Меньше всего сейчас хотелось наблюдать еще одну сцену.

Ульф испустил тонкий, короткий, надсадный звук. Не то вой, не то резкий вздох. Грудь парня ходила ходуном, поднимаясь и опадая все чаще и чаще, точно он бежал изо всех сил, а за ним гнались мертвецы с того света. Наконец он набрал в легкие достаточно воздуха и завыл.

И был это слабый вой, безвольный и бессмысленный. Вой полный боли и обиды, как воет больной пес, предчувствуя скорую смерть.

“Правильно, не держи в себе. Рано или поздно все равно придется столкнуться с горем. Настанет момент, когда глубокой ночью рядом не будет ни друзей, готовых поддержать, ни врагов, на которых можно спустить злость. И тогда будет куда хуже.” Так рассуждал Хофманн, пока Ульф, подвывая и хватаясь за голову, медленно поворачивался на месте, выхватывая взглядом из предрассветных сумерек все новые и новые куски картины их маленького личного ада.

Столб дыма, поднимающийся к небу над общим домом, мертвая собака, чьи лапы все еще подергивались. Каждый раз, когда прозревший от боевого безумия мальчик видел что-то новое, когда наконец удосуживался обратить внимание на это, он подвывал чуть громче.

“Говорят, вкус первого убийства опьяняет, как бочка меда.” Хофманн усмехнулся. “Что ж, осознание своей смертности отрезвляет не хуже.

”

В свете полыхающего медового зала, даже сидя на коленях, Ролло отбрасывал длинную, черную тень. Хофманн побрел к нему, оставив Ульфа убиваться в одиночку. Лучше оставить парня в покое, наедине в разрушенной жизнью и разбитым сердцем. И всепоглощающим чувством вины, разумеется, куда уж без него. И что вообще он мог сделать? Чего старый воин не умел, так это успокаивать и утешать.

Успокаивать и утешать…

Руки вождя почернели от сажи. Не замечая ничего вокруг, он склонился над наполовину обгоревшим трупом.

На поднимающемся ветерке колыхались обрывки белого платья, теперь белого только наполовину. Хофманн видел стройную, бледную лодыжку, которую больше не скрывал задранный, рваный подол. Видел левую ладонь, тонкие, изящные пальцы, вцепившиеся в грязь, точно в глаза недругу. И больше ничего. Все выше пояса, кроме руки выглядело, точно головня, вынутая из очага. А ведь Хильди была красивой в свои семнадцать. Всегда была.