Кровь и гром (рабочее название)

Ульф, впрочем, заткнулся. Похоже, вся спесь покинула его от вида разбитого горем вождя. Еще бы не покинула. Хофманн и сам ощущал поступающую панику. Ну, хотя бы понятно, от чего он стал рычать на парня. Все просто, Хофманн не знал что делать.

“А если не знаешь, что делать, лучшее решение - наорать на кого-нибудь. Или ударить, еще лучше. Ни разу в жизни тебя эта стратегия не подводила, да, старик?”

Поморщившись, старый воин закрыл глаза. Как бы много он сейчас отдал, чтобы на него вновь накатило то восхитительное боевое безумие.

Когда все так просто. Когда все что угодно можно решить взмахом меча.

- Старшой, они что все…

В этот раз парня даже не потребовалось перебивать. Хофманн разжал веки. Парень озирался, точно видел это место в первый раз. Точно не сам привел сюда своего старшего. Точно чудесным образом прозревший слепец, видящий дневной свет впервые в жизни. Точно пьяница, гадающий на утро, почему дети все в синяках, жена штопает порванную одежду и все вместе они сторонятся его.

Медленно и болезненно с ребенка сползали последние осколки всей той брони из бравады, всего того гонора, что делали его воином, героем и защитником своего дома. И вместе с ними с глаз уходила кровавая пелена. Он и правда трезвел.

Хофманн прекрасно знал это чувство. Помнил его и хранил, как самую большую драгоценность. С того самого момента, как укрыл жену белой простыней. С каким-то извращенным удовольствием вспоминал, едва ли не каждый день. Дважды в день, если нечем было заняться.

И он знал, что будет дальше.

“Вот сейчас, вот сейчас… Произойдет в любой момент. Уже вот-вот.”

К чести своей, Ульф устоял на ногах. Не распластался в грязи, как Ролло. Природная недалекость послужила тому причиной, наивность, свойственная молодости или чудовищное опустошение, перенесенное в стене щитов, оставалось только гадать. Но так или иначе, взгляд парня больше не плавал. Ульф медленно повернул голову, щурясь посмотрел вправо, туда, откуда они пришли. В сером и унылом свете приближающейся зари увидел, что дорога, ведущая вниз с праздничного холма, выстланная сосновыми бревнами, теперь вымощена трупами.

От тела, к телу, взгляд Ульфа скользил по лицам любимых и близких, свободных и невольников, окровавленным, с распахнутыми в немом крике ртами и глазами, слепо глядящими в небо.

Парень поднял одну руку, вцепился пальцами в лохматые, мокрые кудри, облепившие голову. С запозданием проделал то же самое со второй руко.