Мародёр. Часть 2

Его возмущенный полный ярости крик заставил выпустить кость, поднять взгляд. Вовремя! Я едва успел отклониться от удара клювом. Спикировавшая с неба черная птица, лишь крылом слегка задела лоб и вновь взмыла под облака.

- Я понял, - я встал. – Понял, что не стоит тревожить мертвых, - я не знал где летает птица, а потому просто задрал голову к небу и разговаривался с ним. – И я не буду. Обещаю! Но давай и ты перестанешь играть в птичку-невидимку. Ты же забрал меня сюда снова не для того, чтобы я мог во всех красках рассмотреть поле древней битвы.

Я не художник, на холст его не перенесу.

Я вздохнул. В Доле имелись лишь несколько картин. Две с портретами отца и деда нынешнего князя. Елизар говорил, что мать и бабка тоже где-то висят, но я их не видел. И еще одна занимающая половину стены в библиотеке, изображающая молящуюся деву, стоящую на высоком утесе, перед бушующим темным и мрачным морем. Озаренную небесным светом со спины, словно небо борется с морем. Я иногда приходил туда и разглядывал ее.

Картину, не деву. Поражаясь, как такое можно сделать красками и кистями я выпросил у Елизара бумагу и уголь, но то, что вышло не заслуживало, даже каминного огня и было сожжено в мусорной куче. Тогда я попытался узнать историю, того что изображено. И не преуспел. Даже знающий все Елизар не мог мне ответить, сказав лишь то, что эта картина висит на стене, еще с тех пор, когда Грачевы не были хозяевами Дола.

Вот ведь демонское отродье, каждый раз, когда вспоминаю об этом жалею, что не спросил у призрака на старом погосте.

Да, не до того мне тогда было, и голова не просто так раскалывалась. Но надо было спросить, или же нить не рвать.

Птичий крик заставил меня вернуться из мыслей и вновь поднять голову. Ко мне из бесконечного голубого неба спускалась черная точка. Я вздохнул. Опять перо. Значит куда-то он меня сейчас поведет. Ногой под снегом я отодвинул кость в сторону, встал, кивнул черепу.

- Поговорим следующий раз, - возмущенный вопль Грача. – Или не поговорим.

Бывай, черепушка! Бывай!

Перо легко скользило по воздуху, повинуясь воле пославшего его хозяина. Грач подбадривал меня с высоты гневными криками. Я же торопился как могу. И мне сложнее, чем им обоим, вместе взятым. То, что ломается у меня под ногами, то во что проваливаются мои стопы, то, откуда мне приходится выбираться, они спокойно пролетают, даже не обращая внимания. Но я не возмущался, что толку ругаться на перышко, или парящую в вышине птицу.