Осквернители

Свежий воздух едва не сбил с ног и Кручина, высунув нос, вдохнул его так глубоко, что защемило в груди. Вонь, сопровождавшая их всю дорогу, наконец-то исчезла и несмотря на то, что где-то рядом пряталась куча навоза, ничто не могло омрачить наслаждения. Ветерок опьянял, кружил голову и после тесной тишины подземных урочищ, оглушал и валил с ног будто шквал. Надышавшись вдоволь, они собрались идти дальше, но сделав пару шагов, по лодыжки увязли в грязи.

Двор был тесным и густо застроенным. В свете звёзд показался крытый соломой сарай и загон, загаженный до такой степени, что навоз валился сквозь щели в ограде.

Рядом стоял покосившийся туалет и две хромоногие лавочки, одна ниже другой. В стороне стоял узкий приземистый хлев, рядом с которым склонился журавль колодца. Стены с четырёх сторон возносились саженей на пять, обрамляя собой ровный квадрат тёмного неба, месяц с которого уже укатился.

Старик поглядел в единственное закрытое ставнями окно, что-то буркнул под нос, и чавкая грязью, стал пробираться к другой стороне, где под сенью теней, как позже заметил Кручина, пряталась мощная и высокая дверь.

- Благослови вас господь. - Старый монах со спутанной седой бородой опустил голову, придерживая пальцами ветхую шапку, и вышел на встречу гостям.

Старик согнулся в ответном поклоне, а затем, осторожно тронув его за локоть, указал на спутников. Двое замотанных в тряпки калек, не шелохнулись. Монах покачал головой и протянул каждому руку. Колдун глядя на это равнодушно кивнул. Кручина пожал сухую ладонь, ощущая, что монах этот, не такой, как старик, а действительно жив, и достоин рукопожатия, но Долговязый руку не принял, на что монах вновь покачал головой.

Они со стариком перекинулись парочкой фраз и отступили в глубокую тень. Колдун всучил ему перемотанный пенькой узелок и положил сверху стопку монет, на что тот поклонился и, сунув монеты под рясу, потянул дверь за ржавую ручку.

Внутри было холодно. Гораздо холодней, чем снаружи, где осень рвала с деревьев листву и поливала дождём стылую землю.

Монах повёл из сквозь расписные, почти неосвещённые коридоры, сквозь залы, заставленные рядами грубых кушеток и лежанок из отсыревшей соломы, на которых корчились, храпели или стонали изуродованные, изъеденные болезнью, жертвы то ли проказы, то ли чего-то другого, гораздо более страшного.

Возле некоторых монах останавливался и развязывал узел. Он доставал оттуда плотные, похожие на глину комки, и вкладывал больным между корками губ, набирая молитву.