Осквернители

Каждый раз те жадно хватали ртом подаяние, и те, кто ещё мог говорить, благодарили, а державшийся подле старик, отворачивался и тяжко сопел.

На то, чтоб пройти лазарет ушло около получаса. Колдун переминался с ноги на ногу, трясся от нетерпения, но не подгонял. Очевидно он знал, что именно так всё и будет, но вынужден был на это пойти, ведь другого пути попросту не было. Кручина наблюдал за ним, за монахом, даже за Долговязым, и вскоре заметил, что мало по малу стоны стали стихать, и там, где они проходили возня прекращалась, перерастая в редкие дёргания тех немногих, кому не досталось.

Похоже комочками оказалось лекарство, получить которое иными путями монах просто не мог. Это странное пособничество должно было породить в недрах Кручины надежду, но как бы не так. Оно лишь усугубило неприязнь к колдуну, ведь здесь, в монастыре, душепродавец – пусть даже способный на что-то благое - был не уместнее выгребной ямы на площади.

Когда монах вывернул узел и выскреб оттуда последние крохи, они оказались аккурат у главного входа.

Больных здесь находилось так много, что каменный пол почернел от их грязных одежд, и для того, чтобы пробраться к дверям, пришлось перешагивать через тела, многие из которых не подавали признаков жизни. Похоже помощь им была не нужна, но не, кто дух ещё не испустил, стонали и клянчили, осознавая, что иной помощи не представится. Только старик, отдавший весь свой запас, разводил на их стоны руками, и отворачивался, из-за чего несчастным оставалось одно: мучиться дальше, глядя в тёмную высь потолочного неба. Там ещё виделись изображения высшего царства, в котором не было места ни боли, ни ужасу, но какой в том был прок, коли в нём не было места и таким как они? Кручина опустил голову, вырвал подол из рук очередного бедняги, и оставил его позади. Он знал, что небу нет дела до них. Он и сам не мог им помочь, и в сущности не видел смысла предаваться угрызениям совести. Ведь рано или поздно он тоже умрёт, просто его агония продлиться дольше.

Отперев наконец старинный замок, хозяин богадельни выпроводил пришельцев наружу, и когда дверь за ними захлопнулась, глаза его застелило отчаяние.

В этом брошенном месте, что отказались заново освятить даже в трудные времена, не осталось никого, кто помог бы ему даже с выносом тел. Он обратился лицом к собственноручно написанному на стене лику, сложил ладони и принялся усердно молиться, не слушая стонов, и причитаний, пропуская мимо ушей долетевший порой из глубоких подвалов нечеловеческий крик.