Сага о Годрланде

Уж как бы ни были могучи сарапы, против сотен им не устоять! Да и воинов среди них не так уж много, в таких тяжелых одеждах особо не подерешься и не побегаешь. И в самом Гульборге сарапов не так уж много, наверное. Скорее всего, лучшие дружины нынче в Бриттланде.

Да, у сарапов есть их хитрая ворожба, но вряд ли она так уж сильна. Я же смог ее перебороть! И Магнус. Значит, с ней можно сладить.

Я здесь всего несколько дней, но почему-то сарапы, захватившие Годрланд, злили меня гораздо сильнее, чем фагров. Я видел сквозь тонкие занавеси, как толстые гололицые фагры наклонялись к бородатым сарапам, говорили с ними, смеялись.

Неужто в Бриттланде сейчас то же самое? И те могучие воины, хельты и сторхельты, что бились с драуграми не на жизнь, а на смерть, сейчас сидят за пиршественным столом с захватчиками, смеются, поднимают рога с медом и кричат: «Дранк!» Неужто Ньял Кулак, победивший хёвдинга драугров, снял с шеи топорик и надел блестящий круг? Не верю! Всё же там не размякшие от жары южане, а норды, пусть и подпорченные мягкими бриттландскими зимами.

А на арене вовсю сражались рабы, что само по себе дико. Как можно сделать из трэля воина? Как можно воина называть рабом? К тому же эти драться умели: встали строем, прикрылись щитами, вперед выставили копья, закрыли бока. Пока они давили друг на друга, никто еще не помер, но кровь уже оросила песок. Всадники же держались позади, покрикивая на рабов.

– Что они говорят? – спросил я у Хальфсена.

– Да просто «сильнее», «дави их», «руби».

Хоть рабов и обучили, нацепили на них железо, вот только они так и остались рабами.

Я не видел у них ни ража, ни желания победить. Ничего.

Один из всадников взревел.

– Говорит, что запорет насмерть, если проиграют, – сквозь зубы прошипел толмач.

В левом строю копейщик вдруг пошатнулся и упал на одно колено, по его ногам давно уже струилась кровь, и в появившуюся щель сразу же вошли копья врагов. Стена щитов была прорвана, и при равных силах это означает смерть. Но порушенный строй вдруг забурлил, как вода в котелке, и вперед выступил воин с тяжеленным молотом.

Он размахнулся и ка-а-ак вдарил по вражеской стене. Щиты разлетелись в стороны, словно щепки. Тот копейщик, что принял на себя удар, повалился наземь с переломанными руками, да и доспехи на груди тоже вмялись внутрь.

Молот не остановился и взялся перемалывать остальных, а копейщики и мечники добивали за ним раненых. Всадник правых сорвал с себя шлем и заорал на соперника, но его слова утонули в реве толпы.