Аспект белее смерти

А-ах! Честный холод вмиг перекрыл противоестественную стылость, вода забурлила и начала вымывать из меня излишки энергии, это словно открыло неведомый шлюз. Я ухватился за болезненно-тянущее ощущение, с которым утекала прочь небесная сила, напрягся и одним решительным толчком выплеснул из себя всю её разом!

Смог!

Когда вынырнул, вцепился в брёвнышко и выполз из бешено бурлившей воды, мир так и продолжил оставаться мертвенно-белым. Никаких цветов, никаких красок. Одни только силуэты.

Но — живой. Больше не запекаюсь изнутри, не корчусь в судорогах, не задыхаюсь.

И — никакой стылости!

Выкрутился!

Даже не ошпарился: вода в промоине хоть и бурлила, но по-прежнему оставалась ледяной. У меня от холода зуб на зуб не попадал.

Я скорчился, обхватил себя руками и зажмурился, а когда вновь открыл глаза, в мир вернулась серость и даже появились намёки на отдельные блеклые полутона.

Очухался!

Я с облегчением перевёл дух и тут же напрягся вновь, вспомнив скрипача.

А ну как он тоже очухался?

Идти на островок не хотелось до скрежета зубовного, но я не мог позволить себе терзаться неизвестностью, мне нужно было знать наверняка.

Дохлый скрипач никуда не делся. Лежал и вонял.

Не иначе попытался добраться до Гнилого дома и увяз в трясине или провалился в яму, а в тело вселился приблудный дух. Искали одержимого, а безобразничал утопец. Немудрено, что не нашли.

И что с ним теперь делать?

Только задумался об этом и сразу понял: утопить в яме поглубже.

Солнце пряталось за плотными облаками, и даже так, даже несмотря на мокрую одежду, холод постепенно отступал, а на смену ему приходила боль. Сначала загорелась огнём передавленная пальцами утопца шея, потом заломило всё остальное. До Гнилого дома еле добрёл. Всю дорогу шатался и едва не падал. И мотало не только из-за слабости, я оказался вынужден ещё и проталкивать себя через ставший вдруг очень уж неподатливым мир.

По лестнице чуть ли не на четвереньках поднимался, а вот уже там, прежде чем постучать в дверь, выпрямился и растянул губы в улыбке.

— Серый, что стряслось?! — охнула открывшая мне Рыжуля.

Язык еле ворочался, но я всё же выдавил из себя:

— Пр-ровалился!

И больше уже ничего объяснять не стал, забрался на чердак. В своей каморке скинул мокрые обноски, натянул сухие штаны и рубаху, закутался в одеяло и завалился на гамак.