Севастопольский блиц

Так сказать, око за око и зуб за зуб. Но только не перестарайтесь сгоряча, процесс должен быть рассчитан на длительное время…

- Обожаемый командир, - с иронией ответила мисс Зул, - не учили бы вы деммскую аристократку из высших классов тому, как правильно мучать пленников. Не хочу никого обидеть, но в этом деле вы, люди, не более чем дилетанты. Но ничего, я покажу вам, что такое настоящее Высокое Искусство…

И в этот момент внутри моей головы блямкнуло, примерно как от пришедшей на сотовый телефон СМС-ки - и перед внутренним взором появился текст сообщения.

Оказалось, что, пока мы тут воевали и разбирались с прочими делами, неугомонная своевольница Лилия улизнула из-под нашего коллективного надзора и инкогнито немного погуляла по Севастополю в своей любимой манере любопытной девочки. Наверняка там, в мире 1855 года, теперь все слегка стоит вверх дном. Лилия у нас такая. И теперь требуется бежать и разбираться с последствиями.

- Так, дамы, - сказал я, прерывая мисс Зул, - только что пришло сообщение, что у меня появились дополнительные крайне неотложные дела… Так что я, пожалуй, пойду.

Желаю приятного времяпрепровождения. А ты, скунс, прощай, с тобой мы больше не увидимся, черти в аду тебя уже заждались.

Уже находясь в дверях, я услышал за спиной длинный протяжный нечеловеческий вой, но не обернулся. Это была не пытка, а только ее предчувствие. Несомненно, тот, кто еще совсем недавно назывался Омер-пашой, понял мои слова и, когда Артемида или мисс Зул потянулись за соответствующим инструментом, кончик которого уже рдел от жара углей, он принялся вопить - пока еще не от самой боли, а только от ее ожидания.

Ну что ж, он сам выбрал себе такую судьбу.

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, вечер. Севастополь, гошпиталь.

Сестра милосердия Даша Севастопольская (Дарья Лавре́нтьевна Михайлова).

Детство мое и отрочество многие назвали бы безрадостными. С ранних лет я привыкла к тяжелому труду, помогая матери, которая занималась стиркой у людей, ходя из дома в дом. Помню ее вечно красные, опухшие руки, разъеденные мылом… Отец служил матросом, жалование его было маленьким, и, хоть мы с матерью постоянно трудились, денег все равно не хватало.

Когда мне было тринадцать лет, мать умерла от пневмонии… Будь я мальчиком, меня с самого рождения непременно записали бы в кантонисты, но так как девочки государству российскому не нужны, то я стала заниматься стиркой вместо матери; благодаря хорошему от природы здоровью я могла работать много.