Когда наступит прошлый год

– Это доктор Эрик Свитсент, – сообщил Вирджил Эккерман. – Пожалуй, самый лучший хирург-трансплантолог на Земле. Как вам хорошо известно из личного дела, хранящегося в штаб-квартире, за последние десять лет он вживил в меня двадцать пять – или двадцать шесть? – искусственных органов. Но я хорошо за это плачу. Он каждый месяц получает солидное жалованье. Хотя и не столь большое, как его любящая жена.

Он широко улыбнулся Эрику. Его вытянутое лицо, лишенное мышц, лучилось отеческим теплым.

– Не могу дождаться, когда пересажу Вирджилу новый мозг, – после некоторой паузы сказал Эрик, обращаясь к Молинари.

Его удивило раздражение, звучавшее в собственном голосе. Вероятно, оно было вызвано упоминанием о Кэти.

– Несколько мозгов уже ждут своей очереди. Есть и вполне неплохие думалки.

– Думалки, – повторил Молинари. – Не поспеваю я за этим новым жаргоном. Слишком занят в последнее время. Чересчур много официальных документов, разговоров с представителями власти… Черт бы побрал эту нашу войну, да, доктор?

Он уставился на Эрика большими темными глазами, полными боли.

Тот увидел в них нечто такое, чего раньше никогда не встречал, – необычную нечеловеческую силу и скорость реакции, наверняка обусловленную неким исключительным расположением нервных путей. Взгляд Моля властностью и проницательностью превосходил все то, на что были способны обычные люди. Именно в этом, по мнению Эрика, и состояла вся разница между Генсеком и остальными землянами. Главный канал, связывавший сознание с внешним миром, – зрение, был у Моля настолько развит, что с его помощью он выхватывал и останавливал все, что попадалось на его пути.

Именно она, эта сила, и поддерживала в Моле жизнь.

Внезапно Эрик понял то, чего не осознавал за все мучительные, страшные годы войны. Моль был их предводителем во все времена, на всех этапах эволюции человечества. Всегда и везде.

– Любая война тяжела для ее участников, господин секретарь, – осторожно и тактично начал Эрик, немного помолчал и добавил: – Мы все это понимали, когда решились принять в ней участие.

Это тот риск, на который идут люди или планета, когда добровольно вступают в древний жестокий конфликт, давно длящийся между двумя другими народами.

Наступила тишина. Молинари испытующе смотрел на него, не говоря ни слова.

– Лилистарцы принадлежат к нашей расе, – продолжал Эрик. – Мы ведь родственны им генетически, так?

Снова наступило молчание, бессловесная пустота, которую никому не хотелось заполнять.