Шипы души (*10 иллюстраций)

– Радует! – крикнула Маша и мне показалась, что в слове этом мелькнул оттенок сарказма.

Лера, вымыв руки с мылом в принесённой в вёдрах горячей воде, решила, что родит Маша все же первой, и склонилась у её ног.

Маша притянула руку к лицу, я приблизился, и она прошептала только для меня:

– Она тоже беременна?

– Да.

– От кого?

Я невольно сглотнул, сказал:

– Маша, лучше рожай.

– ОТ КОГО?

Так как мы с ней были связаны узами витязи и берегини, она решила мне об этом напомнить, влияя на меня на всю катушку.

– От меня, – не стал скрывать. – Но это не совсем моя вина, – тут же добавил я, так как правду иногда лучше говорить, как можно быстрее. Пока живой.

– Ч-Е-Г-О?!

– Я не успел тебе сказать. Новый год, мандарины, настроение…

– А НУ ПОВТОРИ-И-И!!!

– Тужься, Машка, тужься! – подбодрила Лерка. – Головка показалась!

– А-а-а!!! – оглушила меня берегиня то ли праведным гневом, то ли криком боли.

В ушах зафонило… Я не сразу сообразил, что за новый крик в комнате. Повернувшись, заметил нехитрые манипуляции Леры.

Она осторожно обмывала ребёнка, избавляя его от плаценты, и неторопливо вытирала Любляну полотенцем. Моя дочь в её руках словно решила продолжить крик матери и стала звонко возмущаться.

– Рысь, где ножницы или нож? Нитки? – обронила Лера.

– Подожди, найду. Ты не торопись пока, кровь из плаценты в ребёнка перетечёт. Успеешь перерезать.

– Сёма, – обратилась ко мне рыжая акушерка по неволе. – Раздевайся и держи дочь. Мне надо помочь Наталье.

– Зачем раздеваться?

– Маше надо отдохнуть, а ты, балбес, согрей своим телом ребёнка.

Контакт кожи к коже. Не знаешь, что ли? Эх ты, папашка.

Дрожащими руками я стянул с себя толстовку, майку, наскоро отёр тело мокрым тёплым полотенцем и, дожидаясь, пока Рысь разрешит Лере перерезать пуповину и обмотать нитками, с величайшей благодарностью поцеловал берегиню.

Затем, как самое величайшее сокровище, как сама осторожность, принял дочь на руки и аккуратно прилёг рядом с Машей, благословляя Рыся за то, что тот соорудил большие, широкие кровати, где могло лежать хоть семеро.

– Любляна, – обронили губы, и я ощутил дочь грудью.

Она прижалась всем маленьким тельцем, притихнув и прислушиваясь к новым ощущениям. Показалось, что нас, укрытых спешно Лерой одеялом, перестал интересовать весь прочий мир. Только я, дочь и обессиленная Маша с потрескавшимися губами.

Этот миг показался таким особенным, что на глаза навернулись слёзы, время застыло.