Беседы палача и сильги

И этот крик – предупреждение остальным, кто подумывает начать убивать или насильничать! Когда они услышат звериное завывание пытаемого – это угасит их темный пыл! За легкие кровавые деньги и бесчинную потеху – неизбежна страшная кровавая плата! Заплатят вдвойне! Как те, кто будет кричать от боли сегодня!

– А если темный пыл услышавших не угаснет? Вера в собственную дурную силу и удачливость порой слишком велика…

– Тогда однажды мы встретимся с ними здесь, – я кивнул на дверь пыточной и, отвернувшись, зашагал дальше.

– Я дал обещание и сдержу его, Магарий. Но не удивятся ли жители Буллерейла странно мирной тишине в тюрьме, куда вошел палач, что явился не разговаривать, а пытать и расчленять? Как думаешь? Не осудят ли разгневанные родичи убиенных жертв такую тишину?

– Да услышал я тебя… услышал…

– Расчленять, говоришь… – прохрипел вставший мне навстречу седой, и на этот раз в его взгляде не было покорности и смиренности.

Об этом же говорили сжатые кулаки и злобно оскаленные зубы.

– Сопротивляйся, – поощрительно улыбнулся я, делая широкий шаг в камеру. – Сражайся…

– Порешу! – взвизгнул старый и прыгнул вперед, стараясь зайти сбоку и по наивности своей полагая, что я этого не пойму.

Отступив, я коротко ударил, глубоко погружая кулак в дряблый живот. Охнув, он разинул рот и согнулся. Перехватив его правую руку, я резко вывернул ее, с влажным хрустом ломая в локте.

– А-А-А-А-А-А-А! Моя рука! Моя рука-а-а-а!

– Кричи, – поощрил я, со все той же застывшей улыбкой перекручивая искалеченный сустав.

– Кричи громче….

– А-А-А-А-А-А-А! – дрожащий вой вылетел из камеры и понесся по коридору, торопясь вырваться в залитый солнцем мирный летний двор…

***

Вернувшись на задний трактирный двор, я потратил немало времени на лишнюю, но такую нужную для меня чистку лошадей. Мерные и скупые движения щеткой успокаивают, позволяют мыслям потерять багровый окрас и вернуться в привычное неспешное русло.

Почувствовав полное успокоение, я прихватил тяжелую седельную сумку и понес ее к комнатам. На столпившихся у дальней стены трактирных слуг я не смотрел. И так знал, как они смотрят на меня – с особым испуганным уважением. Вглядываются с жадным любопытством, одновременно вспоминая трижды преувеличенные слухи о зверских пытках, кои я учинил приговоренным, прежде чем казнить их. Я не собирался никого переубеждать. Такие слухи я одобрял.