Охотники за туманом

Вон уже и от чинов открещиваешься, и весь из себя такой с нами ровня. Нешто совсем одиночество доконало?

Николай поморщился недовольно. Нет, ну, он, конечно, сам предложил без чинов говорить да напрямик, но как-то не ожидал что разговор вот так повернется. А, впрочем, и правда чего политесы-то разводить? Хочешь узнать — спроси прямо. Для того же и завел беседу, верно?

— Да вот интерес тут возник у меня, Пахом Евграфыч. Кухарку эту, что ты Матреной назвал. Ты к ней что ли это... Ну... — и замялся. Нескромный вопрос так-то.

Пахом хекнул и потеребил левой рукой куцую бороденку.

— Вот ты к чему, значит... Ну тут понимаешь какое дело, Викторыч. Оно, конечно, можно боярину двойной камень добыть и потребовать — верни мне, Андрей свет Тимофеич, мою ненаглядную Галину. И, допустим, сработает. А у нас с ней ведь и детей мал-мала меньше. И внуки пошли. А еще брат у меня был, сестра старшая, царствие ей небесное, детки ейные. Младших сестер тоже. Да, считай, вся семья.

Николай покосился на охотника и ничего не ответил. А тот продолжил в сердцах:

— Это я здесь вроде как молодой, телу будто и тридцати нет. А там я жизнь прожил, к шестому десятку подбирался. И, раз я здесь, значит — там моя жизнь закончилась. А дети? Что с ними стало? Ведь, считай, без кормильца остались. Старший-то, может, и выгребет, он и сам жениться успел. А малышня как? Я ж на них всю свою жизнь положил.

— Так здесь жизнь только начинается.

— Нет сил, Викторыч. Душевных сил нет начинать все заново. Проходить тот путь опять, сызнова, зная что ту семью уже не увижу никогда. И понимать, что в любой момент... Не могу. Просто вот чувствую — не смогу. Да и опять же. У них там своя жизнь. Выдернет их боярин, а они мне и расскажут, как жили без меня да после меня. А ну как узнаю я такое, что без меня им жить легче стало? А то и вовсе — что я жизнь свою зазря прожил? Как тебе такое? А Матрена... ну да, бессловесная, безответная, послушная.

Николай покачал головой. Так-то оно вроде бы как-то и...будто в сальных анекдотах про гусар. Только при мысли о детях у самого сердце кровью обливается. И то — Пахом помнит себя старым. Михайла помнит. Эти, из новых — тоже диву даются что помолодели на полвека. А Николай себя старым не помнит.