Дурное Место

принесёт страшную клятву мщения над алтарём, залитым кровью невинных жертв, сожранных беспощадным чудовищем. Можно — для лёгкого оживляжа и привлечения почтеннейшей публики — дать и любовную сцену. Скажем... мммм... у героя, конечно же, обет безбрачия, но дева, лишившаяся в страшную ночь всех родных... мммм... попытается наложить на себя руки, герой... мммм... что лучше — вынуть её из петли или в последний миг остановить направленный в сердце кинжал? Пожалуй, всё-таки кинжал, так эффектнее, и у Сакки есть одна актёрка, Фанни, изумительно работает с железом, публика всякий раз ахает, когда она наносит смертельный по виду удар.

 

И вполне ничего будет баллада. Сакки покажет её в Императорском Театре, специально построенном для народных зрелищ. Потом поедет на гастроли. А вот для приватного театра герцога д’Эпре мы сделаем другую версию. Див окажется невинной жертвой тупых и жадных поселян, разоряющих природу, рубящих леса и поганящих реки. Несчастное стращилище доблестно примет последний бой на пороге родного дома, но падёт.

.. пораженное предательским ударом грязного и жестокого наёмника, типа без чести и совести, алчного только до золота. Разумеется, вот тут будет очень к месту вспомнить судьбу тех шестерых истребителей нечисти, польстившихся на сокровища болотников — герцог такие концы очень одобряет и щедро вознаградит сочинителя. 

Ну, а баронессе Шатиньи мы предложим нечто третье. Историю о бывшем охотнике за нечистью, неудачливом, раздираемом муками совести, предавшим свою единственную настоящую любовь, и теперь ищущего забвения в кровавых стычках, не разбирая, кто прав, кто виноват.

Можно даже сделать его тоже сочинителем. Разумеется, непризнанным, неприкаянным, но внутренне, конечно же, мечтающим о большой и чистой любви. 

Четвёртую версию — как оно было на самом деле — мы не доверим пергаменту. Есть в нашем мире типусы, которые взломают любой шифр и любое отпорное заклятие, а человек отнюдь не считал себя специалистом достаточно умелым, чтобы поставить поистине Неснимаемый Наговор.

Такие чары уничтожали саму запись, но расшифровке не поддавались. 

Конечно, когда-нибудь он напишет всё, как было. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Корбулон шёл теперь широким шагом, выглядывая достойный столичного кентавра трактир или постоялый двор. 

...А себя всё равно не переделаешь, устало думал человек.