Эпоха справедливости. Книга вторая. Рассвет.

Поговаривают, где-то даже какие-то сектанты, чуть ли не людоеды, появились. Повылазило нечисти! Отребья всякого - больше чем людей. А чего таким теперь бояться? У кого за плечами банда больше - тот и рулит куда захочет. И берет - что взять в силах и в своем праве считает. 

- И чего ты столько бежала, дуреха? Да, не боись, кукла. Дяди добрые. Хорошие. Отпусти малого погулять – пусть поиграет пацанчик. Чего ты в него вцепилась-то, дурочка? А мы с тобой тоже - чем заняться найдем, красивая. Ну, комон эврибади!  - гнусненько осклабился тот, что заходил справа, продемонстрировав широкую щербатину меж кривых, длинных и желтых заячьих зубов.

Лет тридцати – высокий, худой, узколицый, лупоглазый и сутулый. С незоразмерно длинными обезьянними руками, заканчивающимися широченными кистями и непропорционально тяжелой нижней лошадиной челюстью.

От его одежды едко тянет застарелым вонючим потом, изо рта - крутым ядреным  перегаром и мерзким гниением давно нечищенных нездоровых зубов.

Даже с двух метров через весеннюю свежесть - этот тяжелый зловонный шлейф прошибает до одури и отвращения. Светлые выпученные глаза навыкат - уже вовсю весело подминают и гнут Птицу и грубо ощупывают всю целиком.

- Пахом, ты зацени какая цаца! Конфетка! Ох и не зря пыхтели! - обметанные, похоже с хронического похмельного сушняка губы - кривятся хищной радостью и сладостным предвкушением.

- Сейчас еще попыхтим. Теперь втроем! А потом еще и пацанов угостим такой фифой. Молоденькая-иэх! – аж передернуло в плечах второго, немолодого, лет сорока – мелкого худосочного мужичка с колючими, хитроватыми и настороженными глазенками.

– Ох и люблю же малолеточек! Да еще таких свеженьких, незатасканных.

- Слышь, а может - обломается братва? Жалко такой файной кралей делиться. Давай её чисто под себя оставим, а? На двоих у нас будет матрешка?

- Может и оставим. Только сначала опробуем – стоит ли, - рассудил, видать более опытный по этой части, Пахом, - Мож она бревно–бревном.

- Ниче, раскочегарим! Захочет! Чтобы сопляк её живой был – уж постарается! – уверенно сказал обезьянорукий. Этот, похоже, был более подкован в области принуждения и подчинения. - Он тебе кто, брат? Чё молчишь, глазастая? Тебе теперь ласковой и послушной быть надо. Очень послушной. Понравится нам, как ты нас ублажать и горячо любить будешь – можно будет и о дальнейшей жизни поговорить. И твоей и брательника твоего. Но тебе придется очень постараться.