Панголин

Старуха открыла глаза и пнула носком ботинка в болезненное тело головастика – рука скрючилась, как отравленное насекомое. Хозяйка змеей подползла к изголовью кровати, вскочила, будто пружина, и обрушила тряпку на то место, где была голова панголина. Но Грэм уже стоял у нее за спиной. Хлесткий удар в бугристый подбородок, и безжизненное тело перевалилось через кровать. Панголин поднял платок и с большим удовольствием сунул в лицо старухе. Она вздрогнула, поморщилась и засопела.

Медлить было нельзя: снаружи находился преданный хозяйке волколак, который мог зайти в любую минуту, привлеченный звуками борьбы.

Грэм подбежал к двери и задвинул засов. Прислушался – тихо. Вернулся к захрапевшей, как вепрь старухе и вытащил у нее из кармана связку ключей.

Уродец оправился от болезненного удара и написал углем на полу несколько слов. Грэм прочел: «На столе нож. Дай мне. Сожги это место и уходи. Я останусь».

Панголин положил рядом с ним тесак с широким лезвием. На полу было написано еще одно слово: «Спасибо».

- Тебе спасибо, - сказал Грэм. - Да благословит тебя… - он осекся.

Уродец уже не обращал на него внимания. Он схватил нож и направился к спящей старухе. О его намерениях можно было не спрашивать. Смерть приближалась к Вергине шаркая изуродованным телом и отбивая шаги ударами клинка в деревянный пол – медленно и неотвратимо: «тук… тук… тук…»

В доме нашлось копье. К наконечнику панголин привязал все ту же желтую с зелеными горошинами тряпку и смочил сон-травой. Среди многочисленных склянок отыскал спирт в большой бутыли.

В середину комнаты навалил кучу из тряпок, книг и соломы. Положил деревянную табуретку. Притащил тяжелую скамейку. От приготовления кострища его отвлек сдавленный хрип – уродец душил старуху.

Грэм отвернулся. Сейчас ему было даже жаль Вергину. Но все чувства меркли при мысли о той боли, которую она причинила этому несчастному существу.

Гибор сжимал пальцами белое горло, отпускал, бил ножом, снова душил и резал. И он будет до последнего вздоха кромсать тело мучительницы – мстить за свое уродство, за каждый пинок, за боль, за страдания.

Кроваво-красный мешок с кривой высушенной как рыба рукой, размахивал ножом словно мясник. Лезвие методично взлетало и врезалось в тело старухи-хозяйки, превращая в большого красного головастика. Отвратительно запахло кровью и внутренностями.

Грэм облил спиртом груду хлама и поджег – комната озарилась ярким синеватым пламенем. Гибор даже не дрогнул.