Путь отречения. том 2 (II часть) Последняя воля

Даже лошади, и те выглядели измученными.

Полтора десятка боевых пантер, агрессивно рыча, жались к стенам дворца. Самая большая и старая из них, с ушами, больше похожими на решето от количества проделанных в нем дыр[1], выжидающе следила за Лирамель, чтобы не пропустить команды.

— Рата, — поманив ее к себе, Лирамель погладила широкую черную голову. — Эн сатим лет корвет, Рата![2]

— Вижу, ночка выдалась бурной, — подъехав к ним, Шаддан приветственно отсалютовал. — Это кто ж вас так, Ваше Величество? — По его лицу расплылась недобрая ухмылка.

Коснувшись все еще пылающей щеки, Лирамель внимательно посмотрела в зеленые глаза старика и сухо ответила:

— На вашем месте я бы поостереглась задавать подобные вопросы. — Голос ее чуть дрогнул, и, отведя взгляд, она наклонилась и шепнула кошке нужные формулы. Пора было выдвигаться.

— Неужели Совет все-таки дотянул до вас руки? — уже серьезно спросил он, спешиваясь. — Поэтому Карл решил взять Белого герцога в Бартайоту? Он ведь должен был вернуться в Тир, насколько я слышал.

Лирамель пожала плечами.

— Решения моего брата — это его решения.

— И вас это не тревожит? — в голосе старика прозвучало удивление.

— Нисколько, Шаддан.

— На вашем месте я бы подумал о том, для чего ему нужен ваш супруг, Лирамель. В сложившемся положении у Кайла остался только один вариант — Совет. Надеюсь, вам преподавали основы обрядов? Вы должны помнить историю.

Подняв голову, Лирамель нехотя взглянула в его застывшее лицо.

— К счастью, Шаддан, вы не на моем месте.

Скептически приподняв бровь, старик недоверчиво оглядел ее и, не ответив, пошел прочь.

«Единственное, что я хотела бы узнать, — вслед ему мысленно сказала Лирамель, накинув на голову капюшон, чтобы скрыть кровоподтеки на щеках, — так это для чего ты вообще так ему нужен, Шаддан Каэл?»

[1] Племенным пантерам после каждого помета прокалывали ухо.

[2] Повинуйся королевской крови (Древний язык, формула)

Глава 8

11 мая 3143 года по исчислению Малого Мира. Бартайота и предместья

Фэй держалась спокойно и с достоинством, не выказывая перед дедом ни страха, ни робости. Параман боялся за нее и одновременно гордился ею. Жена, дочери и сын, которого он знал не так хорошо, как хотел бы, были его стеной, совестью и силой. Ради них приходилось собирать себя в кулак и делать то, что казалось невозможным.