Серебро и свинец

Потомок борцов за революцию Шойфет страдал патологическим неумением отличать опасные темы от безопасных, за что неоднократно подвергался репрессиям – конечно, в своем понимании, потому что за спиной юного Левы стоял дедушка, Рувим Израилевич, занимавший должность не то чтобы высокую, зато крайне выгодную – зам. зав. чего‑то там в системе снабжения продуктами ветеранов войны. Поэтому обижать Леву было рискованно. Ректор, прикормленный ветеранской икрой, это тоже знал. Значит, дело не в том…

В кабинете Леву ждали.

Зрелище увешанного звездочками военного вогнало аспиранта в такой ступор, что глумливые реплики ректора долетали до него обрывками: «Один из лучших… молод и перспективен… прекрасный ученый… потомственный коммунист».

Последнее соответствовало истине не вполне. Коммунистами оставались дед и отец Шойфеты, сам же Лева, избалованный благоденствием, был оторван от реальной жизни настолько, что никакая идеология в его мозгу поселиться не могла, не имея под собой почвы – так не растут на голом камне деревья.

Все притязания и мечты юноши сосредотачивались на научной карьере, ей Лева намеревался отдаться всецело, и сообщение, что он, выпускник иняза, должен будет отряхнуть пыль с получаемых за претерпленные на военной кафедре унижения лейтенантских звездочек, повергло его в шок.

Леве даже не дали собраться толком. Все его пожитки умещались в целлофановом пакете, а тот лежал в вещмешке вместе с сопроводительными документами, где черным по белому значилось, что военный переводчик лейтенант Лев Лазаревич Шойфет направлен на базу авиации Краснознаменного и тэ‑пэ Флота «Ай‑Петри».

Это было само по себе нелепо – о флоте Лева знал только, что корабли плавают, а от качки у него начиналась болезнь – морская или воздушная, смотря по обстоятельствам.

Но самолет, вылетевший из‑под Серпухова с Левой и грузом тушенки, направлялся вовсе не в Крым. Приготовившийся к долгим желудочным мукам, Лева был изрядно обрадован, когда проклятая машина приземлилась под Минском. Тушенку куда‑то увезли, а Леву запихнули в армейский грузовик, подъезжавший теперь к Барановичам.

Лева вздохнул и попытался опереться плечами о борт. Грузовик тут же тряхнуло, и Лева стукнулся лопаткой, чертыхнувшись про себя.

Внезапно машина вильнула в сторону. Забыв о боли, Лева припал к щели в брезенте. С шоссе они свернули на какой‑то проселок, проходивший под плотно сомкнутыми кронами. Мимо мелькали деревья.

– Подъезжаем, – лениво отвесил сопровождающий.