Совсем другая жизнь.

Именно дед, уже в старости, после смерти своего сына — моего отца — привёл все островные дела в более-менее приемлемый порядок, поставил всё на рельсы, по которым и катится всё до сих пор.

Надо помнить только, что нравы пятьдесят лет назад были намного круче теперешних. Во время знаменитых «морских» голодных бунтов, когда один из пойманных мародёров перед виселицей в запале крикнул: «Ничего! Мой сын подрастёт — убьет твоего!», дед, не дрогнув лицом, приказал повесить этого сына здесь же, перед папашей. И повесили… История, правда, умалчивая, что «ребенку» было шестнадцать лет, и он тоже участвовал в грабежах и убийствах.

Тот ещё был остолоп. Не знаю, что больше подействовало: эта принародная казнь или то, что на следующий день, усланная куда-то дедом военная островная эскадра вернулась с полными трюмами провизии; но за всё время дальнейшего дедова правления его указы больше не обсуждались. Никогда.

Кто-то всхрапнул справа, и я очнулся от воспоминаний. Меня похлопали по плечу, я сразу похлопал лежащую чуть ниже Осу: внимание! Сверху послышался скрип песка.

Потом ещё какие-то звуки и бормотание голосов. На пол бросили что-то тяжёлое, потом ещё — полегче, и шаги удалились. Началось! Ну, и славненько, а то я уже боялся, что зря всё это затеял. И пещеру, и тайник…

Теперь надо было понять, сколько сидеть внизу и когда настанет время вылезать… Двое суток в полулежащем состоянии, да ещё в полной темноте… И тишине… «Что только в голову не придёт, пока сидишь один в карауле на башне целую ночь: воспоминания о пережитых радостях своих, ужасы от перенесённых тобой же невзгодах, лица любимых, песни костров, цитаты „великих“, весь „космос“ этого мира и стихи, стихи, стихи… Они появляются как вечерние звёзды: сначала только показывая своё присутствие, затем разгораясь жарче и, наконец, выстраиваясь в рифмованные созвездия — непонятные непосвящённым, ошеломляющие ищущих и греющие понимающих их смысл…».

Там хоть звёзды…

А здесь острые камни под боком, сопение заснувших и запах… Ужас.

Хорошо хоть из нижних щелей тянуло сквознячком и уходило куда-то в бок, иначе бы задохнулись.

Так, считаем: день они уже здесь минимум, вряд ли всё действие займёт больше суток, значит, завтра утром все соберутся. Ночью вылезем, осмотримся.

Меня попросили не мешать. Люк приподняли, Шмель, Муха и Жук вылезли в темноту, за ними наверх выставили Пчелу с пулемётом и снова замерли. Через несколько минут вернулся сержант:

— Чисто. Трое. И один тёпленький.

— Хорошо.