Неживой

Бодрость Древа, полученную в веках бесконечной борьбы за жизнь и изменений, она не разделяла. Лишь в короткие моменты, когда гостья падала без сил в объятья сна, Древо снова успокаивало её увиденными за тысячу лет кошмарами.

И однажды утром, после бессонной ночи, гостья поклонилась Древу, натянула на себя свой погребальный саван и покинула Болота. Что-то сломалось в ней, как ветка, что была очень важной и держала вес. 

Древо не остановило её. Наоборот, показало путь. Так было нужно.

— Ты… отпустил… её… — раздался из воды шёпот, когда гостья вышла на твёрдую почву и скрылась за кромкой живого леса.

Из воды показалась макушка, охваченная короной их переплетённых рогов, затем вытянутая морда, ощетинившаяся тысячей зубов в несколько рядов, покоящаяся на мощной шее. Анчибилл выполз из воды, распрямился в полный рост, потянулся, как уродливая кошка, покрутил башкой, опустился на четвереньки и почесался об кору. 

Хруст коры ему в ответ был тихим, неуверенным и даже обиженным.

— Обычно… ты… не отпускаешь добычу, — Анчибилл зашёлся клокочущим смехом. 

Треск прошёл по болоту и из воды то тут, то там взошли пузырьки.

— Вернётся?.. — задумчиво протянул Анчибилл, проведя когтями по коре.

Древо замерло, и на Болоте воцарилась почти полная тишина.

— Увидим… — недовольно проскрипел Анчибилл и уполз назад на глубину.

***

 Много лет назад Анчибилл упал с неба. Он был ранен смертельно. Распластался в трясине белым пятном, раскинув в стороны поломанные крылья, выжег своим светом всё вокруг и вскипятил воду.

В нём было много жизни. Такой добычи Древо не могло припомнить. Болото долго переваривало его доспехи, кожу, плоть и кости. Его вкус ещё долго переливался и дарил пугающее онемение, которое нельзя было сравнить ни с чем.

 В нём было много духа. Так много, что Топи таки и не смогли проглотить и растворить его целиком. Прямо там, на глубине, Анчибилл переродился и принял новое тело.

Из создания ослепительного и рождённого летать в высоте, не достижимой для птиц, он стал кровожадной тварью, приспособленной наводить ужас и в воде и на суше. Многие годы он лишь утолял свой неуёмный голод неудачливыми и более мелкими соседями, и всё рычал, как дикий зверь.