Робокол

 

— Кто бы сомневался? Но аритмию вы не осилите, поэтому именем своего покровителя — господина Тасико — требую проведение хотя бы одного сеанса, мне жить хочется, а не сдохнуть черт знает где за тридевять земель! Мое условие должно быть соблюдено…

Стросс сделал движение, будто хочет ударить, но вовремя сдержал себя: возможно, это был один из его приемчиков, поскольку, ударь он хоть один раз невпопад, то стал бы лейтенантом в отставке. Агентам, напротив, мысль показалась здоровой, и они забубнили между собой, а потом сказали Строссу, что и по их мнению так будет правильно.

Доктор, будто ждал за дверью, был уже тут как тут. Пока господин Ширикьо устанавливал капельницу и перебрасывался словечками с военными, Дима начал закатывать рукав свитера и заметил, как на его резко побелевшей коже остаются красные полосы от любого прикосновения пальцев. Это новая особенность кожи, полученная после «ледникового периода», ему не нравилась, но сейчас оказалась как нельзя кстати.  

Ногтем на внутренней стороне запястья он нацарапал:

«Знаю запах Ж. Нужна конфиденциальность». 

Вышло криво, но читаемо и даже зловеще, как в фильмах про мертвецов. Как только он протянул руку доктору, тот сперва изумился причудливому рисунку, потом на мгновение замер, а в следующую секунду ухватился за Димин пульс и зацокал языком.

— Господа… опять непорядок с его сосудами!

Доктор Ширикьо стал интенсивно тереть ладонью корявую надпись, пока на том месте не образовалось большое красно-бурое пятно на фоне отливающей синевой кожи — поистине уродливое пятно.

Агенты скривили физиономии при виде «стигматов», а Стросс сделал глубокий звучный вдох через ноздри и завел глаза наверх.

— Прошу всех выйти, — повысил голос доктор, — от лекарства ему может стать не по себе, к тому же, необходим карантин, если мы уважаем медицинскую науку… Господа!

Хотя должность доктора на корабле вовсе незначительна и на малых судах в табели о рангах записи о нем может вообще не содержаться, в трудную минуту эта профессия приравнивается к капитанской: доктору повинуются, не осмеливаются возражать и как бы про себя желают, чтобы тот не обратил свой гневный взгляд на них и не наслал ту же хворь на строптивых.

Перед докторами благоговеют, когда без них уже никак нельзя, а неверующие полагают иного врачевателя за Бога.