Робокол

 

Земное в нем ни за что не желало расставаться с ролью наблюдателя, и смерть не пугала, поскольку и ее Дима хотел обозревать. Пленник застрял между мирами, в одном из которых он никак не мог до конца замерзнуть, а в другой его не пускали; проход туда вместе с телом категорически запрещен всеми правилами.

Призрачный Сэмуил тем временем изменился и теперь стоял, нагнув голову, словно рассматривая что-то на уровне поясницы. Затем белый чародей протянул руку навстречу чему-то невидимому и сделал вид, будто удерживает в пальцах чью-то руку и щупает пульс; на Диму белый человек совсем не смотрел.

Юрист захотел разгадать загадку поведения Сэмуила-смерти и усилием воли сосредоточился на неизвестном и невидимом. Как из тумана, стали вырисовываться части тела некоего лежащего человека. Спустя минуту Дима обессилел, энергия ушла на созерцание призрачной картины, и теперь снова брал в объятия холод. Видимость исчезла, растворились звуки, мир застыл и больше не двигался. 

Пленник опять стал чувствовать любовь; ей одной было под силу отодвинуть ледяные страдания.

В лунном пейзаже за окном застыла память о жизни, только звезды из далеких галактик посылали свой свет. Дима понимал, что он умер и настала внезапная ночь — ведь невозможно днем видеть черное небо и звезды. 

Он перестал пытаться что-то себе представлять, просто позволял невидимым лучам струиться сквозь себя, ни к чему их не принуждая. Случилось и забавное. Пробуждаясь от анабиоза, Дима порой поглядывал в сторону спящего телевизора.

Видеть он его не мог, но помнил, что телевизор там. В какой-то момент у него возникло желание — и сразу же исполнилось. Из угла стала мелькать картинка. Сюжет был беззвучным и напоминал старый фильм; это все, на что хватало его воли.

Диме было тоскливо видеть на экране замерзающих оленей и волков. Но он продолжал смотреть — все-таки не одному ему досталась тяжелая доля. Животный мир превращался в груды обледенелых трупов, обильно покрывающих джунгли и прерии, птицы замерзали, прирастая к заиндевевшим веткам, иные отрывались и падали вниз, как сосульки.

 

Не лучше дело обстояло и с людьми. Всех, кого показывал на корпоративной волне телевизор, постигла такая же судьба: те, кто успел нацепить на себя все одежки, еще как-то боролись, а привыкшие к вечному лету давно примерзли к остывшей земле. Несмотря на тотальное вымирание, эти сцены не были омерзительны.