Гамбит некроманта

— голос дрогнул, но какая по сути разница, если ее так и так не слышат? То есть слышат, но не понимают — это в тысячи, миллионы раз страшнее.

— Не бойся, вреда я не причиню.

— Было бы кого бояться! — выкрикнула Лина дерзко и даже зло. — Хотел бы убить, вел себя иначе. К тому же повелители Нави не простят! — ну да, это были непреложные истины. Последнюю сам же Некр ей и втолковывал, сидя на собственном походном мешке в каком-то окопе: грязный, с пробитой осколком, наскоро перевязанной головой, белесым шрамом, пересекающим бровь, нынче совершенно невидным, подбитой скулой, насмешливо-злой, легкий и пьянящий, словно молодое вино, которое Лина искренне любила, сколько себя помнила.

Он совершенно не опасался ее силы и просил не бояться его.

«Ты все равно не могла и не можешь повлиять на мое решение, — говорил он чуть надменно, лениво растягивая слова. — Я принял его, еще до знакомства с тобой.

И записал! Приведя аргументы, способные убедить, если не любого, то меня точно».

«А если я попрошу уничтожить эти записи?» — спросила тогда она из чувства противоречия и желания чуть-чуть укусить настолько самоуверенного сверха.

«А вот это фигушки, фройляйн, — интонационно выделив обращение, усмехнулся Некр. — Я ведь сам не помню, как это сделал и куда их засунул», — сказал он и состроил такую гримасу, что она — действительно перепуганная насмерть, отчаянно желавшая выжить, плачущая каждую ночь, — рассмеялась.

Некр немало сил приложил к созданию коалиции, и он же твердо решил отойти от поставленной лидерами Ордена и метаморфов, а также согласными с ними колдунами и ведьмами задачи уничтожить библиотекарей — всех, кого только сумеют отыскать. Лина сверхов не винила, наоборот: заваривших эту кашу следовало убить и осудить вместе с фашизмом. Если заодно прервут и ее жизненный путь — невелика потеря.

Как бы ей ни хотелось жить, разделаться с темными «кукловодами» важнее. Однако Некр считал иначе и полностью соглашался с повелителями Нави в том, что светлых библиотекарей нужно охранять.

И вот теперь он вернулся… ворвался в ее жизнь — изнеможенный, больной, с потухшим и пустым взглядом!

— Да очнись же ты! — от звонкой оплеухи, зачесалась-заколола ладонь, а кожа заныла.