Менталист. Эмансипация

Где-то

— Здравствуй, Костенька! — в богато обставленный кабинет вошла статная женщина преклонных лет, голову её венчал пучок белоснежных волос, а на носу сидели очки в старой роговой оправе, очень подходящие владелице.

— Здравствуй, Мария Захаровна, — глубоким сильным голосом поприветствовал сидящий за столом широкоплечий мужчина с коротким ёжиком не менее седых волос.

— А ты не молодеешь, — хмыкнула женщина, садясь в кресло напротив.

— Почитай, восьмой десяток идёт, — изогнул бровь мужчина, его холодный тон изменился, будто застуженную зимней ночью печь наконец-то разожгли.

— А ты всё такая же. Больше двадцати пяти и не дашь.

— И не надо, — махнула рукой гостья. — Ты мне вот что скажи, Костенька, почему сына своего в ссылку отправил?

— Никуда я его не отправлял. Так, решил немного проучить наглеца. Совсем от рук отбился.

— Так в праве он, вот и отрывается напоследок.

— Вот его приключения за последний месяц, — князь протянул папку. — Глянь, что кровиночка наша делала.

Женщина взяла папку, откинулась в уютном кресле и чуть отвернулась от окна, так, чтобы свет с улицы падал на страницы отчётов личной службы безопасности рода Фонвизиных.

Глаза её забегали, брови сошлись на переносице.

Время от времени Мария Захаровна громко хмыкала, хихикала, словно девчонка, но к концу документа посерьёзнела.

— Выкупил клуб! Представляешь?! — добродушно громыхнул сидящий за столом хозяин. — Его попытались оттуда вышвырнуть, а он его купил. Подарил подруге из «Алых Апартаментов» свой спорткар. Кормит-поит этих его щенков из первой сотни, Залуцкий там вообще хорошо пристроился.

Расстрелял обойму в наследника Ананьевых, когда тот Светлану, его наречённую, вывел в свет. Не знал ревнивец, что они двоюродные брат с сестрой. А эта егоза тоже хороша, стравила баранов, а сама не при делах.

— Но отсылать перед Испытанием…

— Пусть одумается. — Хозяин кабинета достал из ящика в столе сигару, на его ладони загорелся огонёк. Князь поднял руку и аккуратно, словно хрупкую птичку, держа язычок пламени в своей огромной лапище, прикурил, пуская клубы дыма в потолок и откидываясь в жалобно скрипнувшем кресле.

— Мне надоели вечные отчёты от городовых, сам констебль у меня чуть ли не живёт уже. То ночные гонки, то наркотики, а как-то мы зашли в пиццерию на набережной, так он вовсе отказался есть, говорит, еда для бедных. Ты, Мария, видела его ещё совсем маленьким, сейчас поймёшь всю разницу.

— Он грустит по ней, совсем изводит себя, боюсь, не выдержу его Испытания.