Хедин, враг мой. Том 2. «…Тот против нас!»

Волк то и дело дёргался, пока валькирия трудилась над его обожжёнными боками и мордой; вид у него был донельзя сконфуженный.

Райна старалась, как могла, и очень, очень торопилась. Она должна скорее вернуться обратно, должна увидеть этот поединок собственными глазами; волшебница Сигрлинн, уж конечно, могла свести с небес пламенные ливни, могла обрушить вихри и заставить сотрясаться саму землю; но отчего-то ей, похоже, очень нужно было именно войти в Асгард, а не стереть его с лица земли.

Великий О́дин по-прежнему не появлялся, словно нападение чародейки его нимало не заботило.

Фенрир остался лежать под Иггдрасилем, зализывая раны; валькирия бегом бросилась обратно к воротам.

Что-то очень, очень странное творилось вокруг; почему отец не защищается? Не хочет сражаться с Хедином, до последнего уклоняется от боя? Но война уже сама явилась к их порогу, – всё, осталось только обороняться!

Великий О́дин явно имел какой-то свой собственный план и неуклонно ему следовал.

Райна с обидой подумала, что уж с нею-то, ходившей ради остальных асов в самую глубь владений Демогоргона, отец мог бы и поделиться замыслами.

Валькирия ощущала, как нарастает и нарастает мощь брошенной в дело магии; казалось, сам воздух вокруг неё потрескивает, словно при грозе.

Гулльвейг держалась. Держалась, хотя, как и Фенрир, выглядела неважно.

Исчезли вычурные загнутые шипы-вибриссы с наплечников, и само золото доспехов покрылось чёрной гарью. На груди справа появилась пробоина, откуда медленно и лениво сочился беловатый дым. У Гулльвейг в руках не было видно никакого оружия, она защищалась исключительно магией; защищалась мастерски, но всего лишь защищалась.

Огненный вихрь, которым стала волшебница Сигрлинн, казалось, разделился на целое множество; пламенный полукруг охватывал зев Аврат, где, не сдаваясь, упорно держалась Мать Ведьм.

Крутящиеся смерчи один за другим накатывались на пошатывающуюся фигуру Гулльвейг; с пламенного полукруга Сигрлинн срывались алые молнии, норовя оплести противницу.

Вокруг самой Гулльвейг ничего не крутилось, не мерцало, не мигало.