Отмеченный сигилом 2. Сибар.

— Живорезы пошли в атаку, но на их пути находились наши позиции. Первую волну поглотила наша злость и умелость. Вторую — отвага и задор. Третью — желание жить. Четвертую — страх. Пятую — отчаяние и ненависть. Шестую — горстка увечных смертельно усталых людей. Седьмую и последнюю — остатки центурии левой руки.

Синева на ее лице застыла толстой коркой прозрачного льда.

— В ночь после боя шатры лагеря стояли почти пустыми. Горели редкие костры. У солдат тряслись руки и дергались лица. Некоторые не выдерживали и убегали во тьму продолжать бой.

Никто не считал нужным останавливать их. Некоторые глотали пиво так, что пена потом долго хлестала из их носов и глоток. Их клали боком, чтобы они не захлебнулись. Некоторые кидались в драку на своих и их били по головам поленьями от костра, просто стараясь обездвижить.

Под толщей синего льда ее глаз блеснула искра надежды.

— Но существовал и другой способ сбросить с головы терновый венец Драшника, которым страдали воины, перенесшие песнь мучительной битвы. Мы с ним были мужчиной и женщиной.

И мы выбрали именно его.

— Я что-то ничего не понимаю…

— Барон посмотрел мне в глаза, качнул головой, взял за руку и повел в пустой тренировочный шатер. И мы начали истово… тренироваться. В последнем поединке мы даже сломали центральный шест!

— Вы тренировались после боя? Зачем?

Гилота широко улыбнулась, и синий лед беспомощно растрескался морщинами вокруг ее глаз.

— Просто мы воины. У нас так принято. А потом был приказ отступать на юг, и этот хороший человек, который, к великому сожалению, на тот момент утратил часть разума, растворился на просторах огромной империи.

— Тебе с ним было лучше?

— Но мы же еще не были знакомы с тобой, правильно? — тут же нашлась Гилота. — А он теперь далеко. Он сильно изменился. Дейрио сказал, что барон отправился в Сибар. Эх, как жаль, что нам нужно в Арвин!

В ее глазах отразилась досада, пополам с мечтой.

Это не укрылось от внимательных глаз писаря. Кажется, он начинал догадываться что за тренировку она имела ввиду.

Тогда он обиженно произнес.

— Я пойду в зал и выпью кружечку пива. Ты не против?

Она промолчала и продолжала смотреть на луну.

В трактире в умелых руках жалобно страдала лютня, летели брошенные в лицо карты, предвосхищая базарную ругань, а нескончаемый гвалт терзал череп будто псарь читал ведьме отрывки из откровений белого старца.

Но писарю все было нипочем.

— Так вот. Слушай меня, — его язык никак не желал подчиняться. — Она любит меня. Понимаешь? Любит. И точка.