Временщик

В его руках был кусок сгоревшего теста с налепленным на него мусором с пола. На столе тарелка со стопкой идеально ровных блинов. Румяных, обмазанных маслом. Но вот вокруг… Казалось, здесь прошелся Мамай со всем своим воинством.

— Хозяин, я все приберу, — сработал домовой на опережение.

— Какой я тебе хозяин? — чесал голову я, разглядывая погром.

— Самый обычный. Я ж не нехристь какой. Ты меня в дом привел. Я предложение принял. Стало быть, ты теперь мой хозяин. Чаек поставить?

— Ставь.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Даже осознать все полностью не успел, а вдруг стал хозяином. Почти что рабовладельцем. Капитаном Себастьяно Терейро. Я уже собрался уходить, как что-то в руках Лаптя вспыхнуло, после чего занялся он сам. Да чтоб тебя!

∞

— Чаек поставить?

— Я сам. Спички домовым не игрушка. Дай сюда.

Я зажег конфорку и поставил чайник. Без всяких возгораний и эксцессов.

— Лапоть. Ты бы привел себя в противопожарный божеский вид. Подстригся чуток. Ножницы и бритва у меня есть.

— Неужто я тебе так негож?

— Негож, смотри, — я указал ему на несколько подпалин.

Видно, приготовление блинов не прошло бесследно.

— Ладно, подумаю я, — почесал мохнатую макушку рукой домовой.

Уже стоя в ванной, чистя зубы и смотря на свое отражение, невольно задумался. Я корл с уникальным направлением. У меня в квартире живет домовой. По соседству обитает Охотник-Тень, что бы это ни значило. А мир вокруг не совсем такой, каковым я его представлял. Да уж, выдалась неделька. Ладно, теперь самое важное — разобраться с работой.

Уволиться — дело нехитрое. А вот уволиться без двухнедельной отработки — задача со звездочкой. Тем более у Мумиё, который славился строгостью и буквоедством. Но у меня имелось кое-какое соображение по этому поводу. Человеческая психика одновременно сложный и простой механизм. Главное — знать, куда надавить. И не скажу, что способ, который я выбрал, мне самому нравился. Но ничего умнее придумать не удалось.

— Лапоть, постарайся больше ничего не сжечь! — крикнул я на выходе.

— Я приберусь чуток, — ответил домовой из комнаты.

— Приберись. Только без фанатизма.

На скамейке разговаривал профессор со своим приятелем-сантехником. Несмотря на утро, оба уже были расположены к философским беседам. Чем и занимались перед пластиковыми стопками с прозрачной жидкостью с запахом недорогого ацетона.

— Любовь — величайшее, что может родиться в человеке, — увещевал Петр Сергеевич, — апогей его духовного развития, так сказать.