Фокстрот. Том первый из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

Я уж и скрывался-прятался, и Силу свою скрывал, но когда в допросной вот он я один, вот напротив тройка, а сбоку на стульчике комиссар-инспектор Корф…

О, что тут поднялось! Какие вопли, какие страсти египетские! Какие обвинения, какие разоблачения, какой высокий штиль! Сейчас всего и не упомнишь, что же там мы друг на друга орали, только соскочил я, недаром недавно постриг принял, ещё все истины и идеи церковные в голове да в душе живы были.

Нет, задним числом меня спасло то, что из нашего взвода разведки у ворошиловцев чекисты уже давно взяли на карандаш десятерых: четверых, что в том походе кровавом до Царицына выжили, да ещё шестерых, которые со мной в Марьевке прятались.

И все были на хорошем счету, и все с новой властью сотрудничали (и немудрено, ибо богатеев среди каза́ков всегда почти не было, а мы все двадцать тогда — почитай сплошная голь перекатная), и никто про меня, невзирая на офицерский чин, слова худого не сказал — не написал.

И вернувшиеся с того хутора к Ворошилову пояснили, что остальных пытали да били, и дезертировавшие со мной с Миуса от белых написали, мол, ранен я был серьёзно, в моё пулемётное гнездо гранатой попали (так-то оно так, только когда граната прилетела я уже Оборачивался, то есть был и сбоку, и снизу, в траншее меня и в человечьем облике несильно задело, а в лисьем только чуть-чуть осколками искровавлен был, и кровь на мне не столько моя, сколько второго номера, как раз с коробами лент не вовремя в окоп вломившегося), мол, избит-изранен, за сердце доброе да за класс рабочий исстрадался.

Но я-то этого тогда — не знал!

Не знал, но давил, что грех, и что грехи замаливать нужно! Делами добрыми, тела усмирением, отказом от Обращения, помощью ближнему, телесной и духовной, и так воодушевлённо это всё вещал, так Димку Корфа в бесовстве и в буржуйском эгоизме изобличал, а когда ляпнул "да ты ради Силы своей бесовской, поди, уж и не ешь плотского, только чужой Силой питаешься?" — побледнел Димка, побледнел да заткнулся, а комиссия, всей тройкой, так недобро на него смотреть стала, что понял я — угадал! Всё, Димка, спёкся, может, ещё не вурдалак, но оборотень уже точно! И под конец этого дня председатель комиссии, старый большевик из латышей, с сердцем слёг, а Корф пропал, куда-то из запертого и оцепленного монастыря делся! И меня посреди ночи в грузовик, с грузовика в поезд, сперва в Москву, потом в Питер.