Некромант: новелла о непутёвой ученице

– Ага.

– Но почему? Они же подготовленные.

– Мира, – вздохнул я, помогая девушке встать на ноги, – даже самый хорошо сделанный мертвяк тянет мастера к потустороннему царству. Представь, что сырой необработанный труп — это большая тяжёлая дыня, а готовый – оливка. Но что тяжелее, одна большая дыня или тысяча оливок?

– Дядя Ир, я не люблю оливки, – прошептала Мира с улыбкой, – я виноград люблю.

Я вздохнул. Шутит, значит, всё нормально.

Ко мне подошёл, Брой, держась рукой за рукоять гладиуса, повешенного справа.

Только легионеры вешают ножны к этому короткому мечу справа, а не слева, чтобы большой щит не мешал выхватывать, и эта привычка настолько сильна, что даже без щита так делают. Значит, действительно служивый.

– Костлявый совсем плох, – пробасил пират. – Потерял много крови. Кто-то бил наверняка, не давая шансов на жизнь. Без городского лекаря или хотя бы инструмента легионного санитара-капса́рия он скоро испустит дух. Лучше сейчас добить.

– Нет, – ответил я, – мы возьмём его с собой.

– Он помеха, – показал рукой на раненого Брой.

– Нежить унесёт. А умрёт, я из него тоже сделаю помощника.

Головорез глядел на меня и играл желваками. Отвык он подчиняться, а может, и не умел никогда, потому и был приговорён к повешенью.

Я глядел на него спокойно и без вызова, но в то же время не отводил взор. Это как с мёртвыми, стоит расслабиться, и они выйдут из подчинения.

– Хорошо, – понизил голос пират, – но если за нами будут гнаться, я его брошу.

– Не жалко?

– Жалко? – процедил бывший полусотник Брой Сетис, – те, кого было жалко, остались в моей прошлой жизни.

А это сброд, ослиный навоз.

– А меня не жалко будет? Или девочек? – спросил я.

Пират глянул на зыркающую исподлобья Миру и стоящую поодаль с потерянным видом Таколю, а потом протянул ко мне руку, собираясь взять за ворот, но в последний миг остановился, стиснув дрожащий кулак, побагровев лицом и часто дыша.

– Ты, мастер, не думай, что я конченый выродок, и не ровняй детей с этими отбросами из свинарника.

Тебя я, может, и прирежу из жалости, как солдат солдата, если ногу подвернёшь, а девочек и пальцем не трону. Я даже портовых малолетних шлюшек не бил никогда и честно платил ту малую монетку, что они заработали своим телом. И над пленными никогда не издевался почём зря, а что с ними делали потом работорговцы – не на моей совести.

– А я никогда не бросал раненых, – процедил я в ответ, подняв ладонь и позволив по ней пробежать золотистой искре.