Дорога Висельников

Не стоило ему мою мать черным словом называть. О своей бы вспомнил.

И сказал я:

-- Пусть я и байстрюк, зато хорошо знаю, кто мой отец. А ты своего ищи среди лакеев и конюхов, с которыми твоя мать по стойлам валялась.

Не подобает, конечно, о даме такие слова говорить, даже если они правдивы. Но уж слишком этот придурок меня разозлил. Я мог бы и про видама Дидима похлеще чего добавить. Но не успел.Дидим-младший не привык, как видно, чтоб его срезали, и в лицо такое говорили. И еще пуще не привык, чтоб над ним смеялись.

А пажи, что вокруг нас толпились, заржали громче прежнего, и начали пальцами в него тыкать. Я б на его месте наплевал на разницу в возрасте и силе,и с кулаками попер бы на противника. Или даже с кинжалом -- у него на поясе висел, маленький такой, как игрушка.Только для него это игрушка и была. Побурел с лица кузен Карл … вроде так его звали … или Отто? -- и заревел в голос, как девчонка. И бросился в дом - наверняка маменьке жаловаться на мое непотребное поведение. А прочие ему вслед засвистели и заулюлюкали.

Нехорошо я себя повел. Некрасиво. А с другой стороны, это всяко лучше, чем убийц подсылать. И отношения между Веллвудами и Ивелинами хуже уже не станут.

Всякое желание смотреть на борьбу и потешные огни у меня пропало. Оставался еще рыжий, с которым я поговорить не успел. Но тут, как черт в рыночном балагане выскочил передо мной Рэнди.

-- Вот ты где! А тебя господин к себе требует. Идем.

Пошел я за Рэнди беспрекословно, так и не узнав, как люди летают и не разбиваются.

И с нелегким сердцем,признаюсь. Не иначе, подумал, поганец успел навонять, и Беретруда требует моей головы. Головы моей отец,конечно, не отдаст, а приложить по этой самой голове может.

А потом решил - вряд ли отец станет сердиться из-за этого. Уж если он у себя в Веллвуде допускает такие разговоры про Ивелиншу и муженька ее, то и здесь вряд ли это его покоробит.А вот из-за чего он может и впрямь разгневаться, так из-за того, что я, как дурак, шляюсь один по чужому двору, когда кругом шныряют Ивелины и их прихвостни.

Ведь в Тернберге напасть не побоялись средь бела дня, а тут сам Бог велел. Или дьявол.

И, когда мы вошли в особняк, я склонился к тому, что отец будет меня честить именно за это. Никаких признаков скандала не было заметно. Кузен Отто (или Карл?) не ревел,маменька его не визжала, они вообще словно сквозь землю провалились, «расточились, как дым», как говорил лиценциат Ираклиус. Музыканты играли, дамы и кавалеры то кружили, то скакали попарно.