Кровь, иприт и изумруды

Не то великолепное безумие, обещанное Откровением, а тупой, растравляющий душу ужас. Что она хотела сделать этим пистолетом? Может, окончить не-жизнь сына? Свою — тоже, по сути, не-жизнь? Его, Байрона?

Зачем он ее ударил? Сердце стиггийца кольнула совесть и он прошипел через противогаз на ломаном немецком:

— Фрау... Фрау. Ist nich, soll die nicht seine...die ist nich mehr dein Sohn. — Слова выходили туго, будто в рот забилась земля.

Он обращался не к женщине, потерявшей сына, а теперь увидевшей его движимый чужой волей труп.

Нет, с таким же успехом он мог обращаться к неведомому созданию на другой планете, через миллионы миль пустого пространства.

Из этого странного ступора он вышел только тогда, когда Донахью, неплохо говоривший по-немецки (и, на взгляд Байрона, лучше чем по-английски, что было ожидаемым для ирландского отребья, насильно забритого в войска Их Величеств), отстранил его и присел перед немкой, предложив фрау свой платок.

Широкое лицо осветилось улыбкой, настоящей и открытой.

Новое чувство — зависть — заместила Байрону и злобу, и сожаление. На такое он не был способен.

— Попрощаться, да? Только попрощаться. — Проворковал Донахью, метая в сторону стиггийца молнии.

Горло сдавило колючим ошейником. Байрон коротко мотнул головой и вышел на улицу.

IV

В трактире «Тень Дуба» так весело трещал камин и так вкусно пахло хлебом, что можно было подумать, что снаружи нет стылой осени, войны и ходячих трупов. Что «Келпи», сборище закадычных друзей, просто зашли после тяжелых трудов в доках пропустить по заслуженной кружечке.

Из мороси и эха женских криков Байрон вступил в теплый желтый свет газовых фонарей, в мир мягких кресел и, возможно, жареной свинины. Всюду плясали веселые отсветы стеклянных бутылок и висюлек хрустальной люстры.

Пахло едой, пахло... жизнью. Он прикрыл глаза, размышляя, как часто вот так заканчивались его сны, перед тем как он просыпался на жестком банкете в крысином лазу и сжимался в комок от свиста немецких мин.

Открыл их снова, увидел рядовых «Келпи-8» за стойкой и за столиками. На мгновение ему стало стыдно, что он притащил сюда с улицы грязь, холод и обрывки чужого горя, но тут рядовой Чарли Эгертон с размаху всадил ему в руку стакан пенистого пива и широко улыбнулся.

— Вы только посмотрите, сэр! — Веснушчатое лицо минометчика сияло. — Вот это прием, а?

Смерть это лучший командир. Управлять восставшими легко — в них мало что сопротивляется призыву.