Кровь, иприт и изумруды

Все, что они могут — лишь шептать свое отрицание, тенями шныркать на периферии зрения, пока их тела прошивают пули и перемалывает шрапнель. А живые, с ними не так. Ими управлять надо с умом. Удобрять приказы подачками, подслащивать горькое лекарство.

Кто-то (скорее всего, Кнопка — он любил технику как иные почтальоны любят голубей) запустил стоявший на подоконнике фонограф. Звуки женского голоса, в котором Байрон узнал мяукающий тембр Кристины Вальдорф, и легкая задорная мелодия наполнили трактирчик.

Ноты раскачивались в воздухе, прыгали и плыли, потрескивая, когда игла фонографа проскакивала по затертой пластинке.

Чарли и владелец «Тени Дуба», пожилой немец с бриллиантово-седой пылью на висках, тащили из погреба новую бочку.

Лэнси в сотый раз перечитывал письмо невесты, а Хиггинс стоял над радистом, уже разложившим свою станцию, и что-то тихо ему диктовал.

Бережно придерживая стакан пива, Байрон, уже избавившийся от своей мокрой шинели, присел за стойку рядом с Томми Малкиным.

Поймал на себе внимательный и умный взгляд седовласого владельца «Тени».

Тот оценил уродливый мешок противогаза, а потом его взгляд скользнул вниз, на форму и нашивки.

За треснутыми стеклами очков расширились глаза, и лицо немца, прежде подчеркнуто-сдержанное, вдруг исказилось отвращением, как гладь пруда под листопадом.

Староста увидел лычки ваэрлоэгха. Изумрудные полосы, рассеченное зрачком око.

Понятно, немецкие газеты мало чем отличались от королевских...

Байрон взялся за фильтр маски, оттянул ремни на затылке и медленно, растягивая представление, стянул противогаз с головы.

Со шлепком положил его на стойку и бесстыдно воззрился на немца. Шальная, злая мысль: «ну, посмотри на людоеда и демона из бездны, бюргер», не хуже выпивки щелкнула по мыслям, дерзко выбивая из них всю ту беспомощность и отчаяние, что отравляли его в последнее время.

Тот выдержал секунды две и, заметив что Хиггинс жестом просит еще раз открыть краны с хмельными сокровищами, поспешил наполнить стаканы и разорвать дистанцию с Байроном.

Но тот все равно увидел, что старика трясет.

Байрон пригубил пива. Кислое. Живое.

Щупами провел по отполированной десятками и может, тысячами пьяниц, столешнице. Впитал остаточные эманации посетителей: полнокровную радость рождения сына, полынную горечь разбитого сердца, сомнение и триумфы. Сделав более смелый глоток, Байрон огляделся вокруг и решил, что не очень-то все отличается от его любимого паба в трущобах Сент-Джайлза.