Вор и убийца

Требовалось составить опись сундуков и тюков арестованных, которые будут храниться в гостинице во время нашего заточения. Конечно, до тех пор, пока мы в состоянии платить за хранение, если срок оплаты истечет, а мы все еще будем под стражей и откажемся или не сможем оплачивать услуги, все имущество перейдет в собственность казны. Не окажись офицер столь медлительным при заполнении бумаг, нас бы отконвоировали в тюрьму втроем. Все сундуки успел забрать Морок, и, за исключением личных вещей, в номерах ничего не осталось.

 

Я и Джон молча передвигали ногами. Покинув взбудораженный и наполненный стражей гостиничный квартал, мы вступили на мостовые спящего ночного города. Улицы хорошо освещались, как и во всех городках Загорья, но повсюду было безлюдно. Лишь дважды повстречались другие наряды стражи. Постепенно светало.

Тюрьма размещалась в северной части города, за периметром внутреннего бастиона Бранда. Перед нами предстал приземистый старый замок, довольно значительный по занимаемой территории. Стены опоясывал неглубокий, как мне показалось, ров с водой, через который вел каменный мост.

Мы прошли через наполовину раскрытые ворота южной башни мимо дюжины зевающих пикинеров и повернули направо. Тюремное здание из грубого темного камня пристроилось к стене в западном крыле бастиона. Почти во всех окнах виднелись побуревшие от времени железные прутья. В противоположной стороне за казармами и складами стоял дворец генерал-губернатора Загорья. Я помнил, весьма интересные бумаги лежали в надежном месте.

Однако сейчас мне было не до Конрада Дамана.

За тяжелыми двустворчатыми дверями тюрьмы, обитыми крашенными металлическими листами, находилось просторное квадратное помещение с двумя зарешеченными дверями справа и слева от входа и лестницами, ведущими вниз и вверх. Нас направили на второй этаж, где передали капралу с несвежим лицом, длинными черными усами и мешками под глазами. За его спиной на кушетках развалились четыре стражника, все они спали. Конвой ушел.

— Имена, — буркнул капрал, взял перо из заляпанной чернильницы и открыл толстую тетрадь.

На нас он не смотрел, наши руки не были связаны, и мы вполне могли бы прибить подофицера и остальных спящих тюремщиков. Все непродолжительное время ареста с нами обходились сносно, а для меня даже непривычно учтиво. Ни лейтенант, ни его солдаты не позволили себе тычков, оскорблений и всего остального, что должен испытать каждый заключенный. Я все время поглядывал на Шрама и, пока были в таверне, на Роя.