Последний из Двадцати

Огонь был беспощаден - он норовил укусить руки Последнего из Двадцати, лизнуть, будто леденец мягкую кожу, окрасить её волдырями ожогов. Летящие искры прожигали одежду.

Рун был стремителен, словно заяц. Не выпуская из рук факела он отвесил тыльной стороной ладони затрещину - клякса расплескалась, будто жидкий огонь. Кожа на перчатках съежилась от нестерпимого жара, в воздухе завоняло палёным.

Чародей не обращал на это внимания. Не обратил и тогда, когда огонь подпалил его плащ с краёв, зацепился за давно испорченную рубаху.

Юного чародея интересовал лишь его клинок.

Мысль, родившаяся в голове толкала его на глупости. Что, спрашивал он самого себя, если ничего не выйдет, а это лишь пустая трата времени? Почему просто не подпалить вторую кляксу так же, как первую и выждать, когда она попросту сгорит?

Время - ответил ему старый Мяхар. Знаешь, сколько бесовка сделает ходов за это время?

Время - вторил ему мастер Рубера и замолчал: меньше всего на свете ему требовалось разъяснять, почему не стоит тратить столь драгоценные мгновения на ожидания.

Клинок легко лёг парню в руку - будто Вигк только и занимался тем, что стоял над душой кузнеца, заставляя подгонять рукоять под ладонь юного чародея.

Ставшая крошечной горящая клякса была уже не столь опасна. Пусть шустро, но всё равно недостаточно она ползла к чародею - парень затоптал её сапогом, закончив страдания.

Выжившая противница косилась лоснящимися буркалами на факел, обходя чародея стороной. Рун не знал, есть ли у неё глаза, но лелеял детскую надежду, что они у неё должны быть.

Выставив перед собой факел, он вдруг ткнул остриём клинка прямо в жирное тулово. Чернилами брызнуло масло. Рун исполнил клинком пируэт, загородился факелом - возжелавшая ответить на его атаку клякса тут же растеряла большую часть своего энтузиазма.

Словно умалишённый он бросился к ближайшей стене. Ему вспомнилось, как в детстве ему часто попадало - и от матриарха, и от Гитры, да много от кого за неровность почерка.

Разобрать в той мазне, что он остриём клинка и прилипшим маслом намалевал на стене слово "друг" смог бы разве что безумец. Ожившая клякса была жуть как похожа на такого рода безумца. Не думая о такой ерунде, парень прижег чернила, заставив их едва ли не мгновенно высохнуть.

Слова на стене вдруг озарились светом, давая понять, что парень все сделал правильно. Ещё мгновение назад готовая утопить его в своих чернилах клякса встала, как вкопанная.