Тысячеликий. Часть первая: Песнь нефилимы

А затем, сложив большие и указательные пальцы рук в треугольник, посмотрел на нефилиму и легонько подул в него.

— Понятнее некуда, — проговорил Сероглазый, снова благодарно кивая аборигену. — Какой полезный тонкокожий, — уже вполголоса добавил он.

В точности повторяя движения аборигена, Сероглазый одел амулет и легонько дунул на нефилиму сквозь треугольник пальцев. Существо и клетка тут же засветились, а спустя миг нефилима, уменьшившись до необходимых размеров, оказалась внутри. Дверца клетка захлопнулась, а руны стали менять цвет на ярко-зеленый.

— Тааак... С одной бедой разобрались. Теперь бы понять, за каким хреном эти тупые увальни выпустили ее из клетки и как сама клетка оказалась в караване Стрельцов, — размышляя в голос, проговорил Сероглазый.

Убрав в подарок блика клетку и отрубленные пальцы взрослого нефилима, он вскочил на схиаба.

— Карим!

— Да, хозяин? — стоя на карачках у очередного трупа, отозвался здоровяк, повернув к хозяину голову.

— Остаешься за главного.

Если с пленниками что случится — заберу себе твою Дуню ненаглядную. Уж больно она мне понравилась, — грозно сверкнув глазами, сказал Отшельник и, ударив пятками по бокам Камала, направил его в сторону поля.

Карим замер от неожиданности. Его губы задрожали, а рука сама потянулась к дубине:

— Братец! Да как же так! У меня… и Дуняшу... Забрать... Как же так... Что ж это делается-то..., — со слезами на глазах запричитал громила.

— Не заберет. Подотри сопли. Ты чего раскис сразу, братец? Хозяин добрый, по глазам вижу.

Это он с нами суровым хочет казаться, — успокаивающе проговорил Барим, таща на плечах сразу четырех аборигенов.

— Ага, добрый он. От чистоты своей душевной, наверное, такое тут устроил, — Карим обвел одной рукой поляну, второй прижимая второй к себе Дуняшу.

— А мы хорошенько потрудимся и сюрприз приятный хозяину устроим. Вот увидишь, он добрый, — прокричал через плечо удаляющийся Барим.

***

Бурс приоткрыл глаза. Голову приятно холодила жесткая, шероховатая подушка.

"Какая нахрен подушка!" — зло одернул себя магистр, морщась от боли, пронизывающей каждый сантиметр его искалеченного тела.

Из леса вышел двухметровый широкоплечий верзила и, подойдя к нему, усадил рядом несколько дрожащих от холода аборигенов.

Бурс замычал. Невыносимо хотелось пить. Во рту царила пустынная сухота. Внутренности жгло, словно он глотнул кислоты, а тело пылало огнем, несмотря на холодный ветер.