Боярин Осетровский

Забавно: прозвища были у тех, кого студенты уважали – и у тех, кого терпеть не могли. Впрочем, отличить одного от другого было нетрудно – понятно, что человека с прозвищем «Железный Граф» уважают немножко побольше, чем того, кого между собой называют «Свистком». Или вот был у нас один преподаватель…

На этом месте размышлений мы доехали до терема и нить рассуждений прервалась.

Вышедшему навстречу Ржевскому я приказал обеспечить новоприбывших охотников местом и едой, а сам зашагал вперед, выпрямив спину и постукивая посохом по половицам.

Сами понимаете – для боярина посох просто необходим. Правда, когда мы приехали к Морозовым, я его забыл в карете, возможно, еще и поэтому боярич так наглел – не признал во мне равного. А, может, он просто дурак.

- Викеша…

- Потом, Клава, потом.

- Викентий Ге…

- Потом, Мурин, потом.

Мне нужно было. Мне нужно было дойти до…

Она на месте.

Скрипнула, закрываясь, дверь, и я привалился к ней спиной.

Чувствуя себя так, как будто, мой позвоночник, до этого натянутый в струну, резко ослаб.

Из разжавшихся пальцев выпал посох, с грохотом упавший на пол и покатившийся.

Аглашка обернулась:

- Викешенька!

Знаете, вот этого сияния влюбленных глаз, мне было достаточно для того, чтобы вновь вернулись исчезнувшие было силы и энергия.

А вы что подумали, что я из-за стычки с Морозовым так разнервничался, что еле до комнаты Аглашки дошел? Да ехал бы он лесом – я с взрослыми и влиятельными боярами разговаривал на самые серьезные темы и не боялся.

Просто этот су… впрочем, не будем оскорблять его маму… сам того не зная, умудрился угодить в самое мое больное место.

В мою любимую скоморошку.

Да, перечисляя всю ту грязь, которую он собирается сотворить с девицей Мишки-Филина, он вовсе не имел в виду мою Аглашку. Но зовут-то их одинаково! А фантазия у меня чересчур хорошая, и, как выяснилось сегодня, это не всегда в плюс – я сразу представлял себе то, что он выплевывает… или слово «выблевывает» было бы правильнее?.

.. и мою душу заливала чернота беспомощности и страха. Только не за себя. За Аглашку, за ту, которая мне дорога. Я начала страшно бояться того, что однажды ей будет грозить вот это вот все – мало ли мерзавцев на свете – а я… Я не смогу ей помочь.

Но вот, стоило мне ее увидеть – и вся эта чернота тут же испарилась.