Боярин Осетровский

- Аглашенька!

Я не плачу, нет! И даже не собираюсь! Как же она мне дорога!

- Викешенька!

Острые плечи под тонкой тканью домашнего сарафана… Пальцы ерошат короткие волосы моей девчонки…

- Викешенька…

- Аглашенька…

Губы скользят по лицу, беспорядочно целуя всё… всё… всё… И уже непонятно, кто кого целует, кто кого обнимает…

Посреди комнаты стоят два человека. Два человека, которые любят друг друга. И только стук двух сердец слышен.

Тук-тук-тук…

Тук-тук-тук…

Тук-тук-тук!

Да кто там в эту, трижды забытую богами, дверь долбится!

Я с сожалением оторвался от Аглашеньки, она, с по-прежнему закрытыми глазами, тянулась губами к моему лицу, целуя там, где доставала, и… Я быстро чмокнул ее в обнаженное плечико… когда это мы успели?.

.. и двинулся к содрогавшейся от стука двери. За моей спиной раздался тяжелый вздох. Такой сладкий… что я чуть было не развернулся. Нет, под этот стук я не могу…! Ну, в смысле – целоваться. Мы ничего больше не собирались делать. Не собирались. Наверное.

За дверью обнаружился Мурин, мое оружие массового поражения. И, честно говоря, у меня было сильное желание поразить его посохом по лбу. Ну что там за суперсрочное дело такое?!

- Викентий Георгиевич, Дита пропала.

Все-таки чернота страха за своих близких никуда не исчезла. Она просто спряталась в глубинных и темных отнорках моей души, чтобы всплывать вот в таких ситуациях.

***

Мою бесовку, которую я, с недавних пор, воспринимал не как девушку, а как бестолковую и шебутную младшую сестренку, никто не видел со вчерашнего дня.

Как ушла в свою комнату, так и всё. Мурин, запереживавший, когда она не появилась даже к обеду – что для этой суматохи нехарактерно – не постеснялся войти в ее комнату…

На этом моменте сбивчивого рассказа я посмотрел на него. И этот громила неожиданно застеснялся, замолчал, и отвел глаза. Мда. Бывший типа священник, пусть, строго говоря, и не настоящий – и бесовка. Неожиданная пара. А я ведь замечал, что у них искорка проскакивает…

- Рассказывай дальше, - велел я, пока моя чернота страха опять не поднялась в душе.

Уж очень подробно я представил себя на месте Мурина и понял, что он чувствует. Пусть и не показывает.

В общем-то, дальше рассказывать было нечего – в комнате Диты не было. И, как я понял, уйти куда-то гулять и при этом не сказать ни слова Мурину – она не могла.

Я задумался, чувствуя себя полицейским, к которому пришли с заявлением о пропажи дочери.