Искоренитель

У печи, растягивая струны гуслей, сидел проезжий музыкант, сапогом притопывая красивой мелодии, которая сердце грела, проникновенно проливая нектар в уставшую от сражений с богомерзкими тварями душу. Горячо споря, придвинув пару столов, местные перекидывались в карты лубочные, глоток за глотком опустошая тёмные бутыли разлитого в сарае самогону – с дюжину бутылок вылакали. По ногам крысы ползали, жадно собирая объедки с полу, однако это не волновало никого. Прокравшийся в корчму пёс сопел под лавкой, душный воздух разил выпивкой и пропотевшими мужиками, смешиваясь с бессильным запахом ветки полыни, кая была к стене пригвождена.

Мой вызвавшийся самостоятельно спутник пропадал на некоторое время, а по возвращению комнату снял, причём хозяйка отчего-то любезно сдала ночлежку бесплатно. После, вояка вновь принялся за трапезу и медовуху. 

Я беззаботно посиживал в гуще галдящей гурьбы да свежие сплетни слушал, ибо корчмарка слаба на речи оказалась.

Часов не наблюдая, гуляние кульминации достигло. Офицер порядком подвыпил и, расквитываясь монетой серебряной с хозяйкой, справился о комнатах:

– Долг велит! Хозяюшка, изволь покои нам показать! – его шатало, что берёзку степную в ненастье лютое.

– Да вон же она, там кровати в пору вам придутся! – с опаской улыбаясь мне, дева простёрла ладонь за протопленную на славу печь.

Ефимий едва не облобызал дивный лик корчмарки, чьего имени я не расслышал. 

Служивый заигрывал, шутил неосторожно, чем заставил раскраснеться девку, а затем, обратился ко мне:  

– В опочивальню я. Прошение уж составил касательно Военега да Яромира, а поутру ответ прийти должен. Неспокойно на душе. Вдруг, кто-то с умыслом злым охоч до служителей бывших? – он прошептал на ухо, хмельным смрадом заволакивая нюх.

– Дивная мысль. И глядите мне, дабы с зарёй были как петух бодры, нам дел много надобно завершить завтра – я отпил последний глоток из единственной заказанной чарки.

– Будь по-вашему. Слово офицера даю!

Вояка захватил суму, поднял из-под ног меч, который скинул вместе с ножнами в пылу жаркого спора с попом, и откланялся.