Искоренитель

Ефимий тут же довольнёхонько ладони потёр и, расплываясь в широкой добродушной улыбке, так же к столу присел, огибая разлямзей застывшего Военега. Искоренитель старший то ли без плана в бой в этот же момент ринуться хотел, то ли пить так и не привык, но хлопнувшая пробка ничуть его не раззадорила, а лишь вновь изумиться заставила.

Офицер боевой лохани по столу раздвинул и одну в руки взял, дождавшись пока я усядусь:

– Давай и ты, Военег, к столу присаживайся. Нет в ногах правды!

Военег губы поджал и вздохнул печально:

– Что-то я подмоги должной здесь не наблюдаю.

– Ты пыл то поумерь, Военег. Для начала вам отдохнуть надобно да о злоключениях всех мне рассказать, а я с вами покамест вестями поделюсь. Ну как, идёт? – Радигост приподнял наполненную до краёв лохань.

С горем пополам согласившись, Военег насилу с нами присел и, беря посудину, со всеми вместе к наливке забористой приложился.

Выпивка славная была. На голодный желудок мы с трудом половину бутылки выкушали, однако как только трапезу горячую поднесли, вторую почали, берясь планы грядущие обсуждать.

Так и вечернюю зорьку пересидели.

Наставник красноречиво поведал нам о том, что в моё отсутствие приключилось. О деревнях далёких, где искоренители из приората моего пропали, о тварях редких да вратах предпоследних, которые, судя по рассказам ярким, наблюдениям люда простого и заметкам егерей деревенских, где-то за Верхоречьем находились.

Спьяну, ясное дело, мы готовы были хоть голыми руками всех тварей изорвать, а Ефимий даже зубами грозился в плоть существ недобрых вгрызться, но Радигост кое-как спать нас уговорил пойти, обещая с первыми петухами разбудить да содействие всяческое в войне с бестиями мерзкими оказать.

Так и случилось поутру.

С наливки креплёной да самогону голова тяжёлой была, как молот двуручный, запах навязчивый и голод звериный преследовали, хотя вечерком мы весь стол подмяли, и закусок никаких не оставив.

После перекуса скорого, Радигост нас всех во дворе собрал, пятерых парней с собою приведя.

На улице снег валил, сумеречно было, и ученики предложенные аж листочками осиновыми дрожали от холода, зубами чакая да ладони потирая. Хоть я приказа и не отдавал с нами идти, но никто из них не изъявил желания в тёплые покои вернуться, отчего наставника явно гордость за подопечных взяла.