Искоренитель

Само же море по-прежнему вдалеке оставалось, вёрстах в пяти, однако чудилось, будто бы волны о камни где-то совсем близко разбиваются, и сигнал маячный прямо под ноги светит, путь в сумерках непогодных освещая.

Долго ли, коротко, но добрались мы до Пустополья вместе с дождём и первыми хлопьями снега, которые, к нашему сожалению, не смогли удержать почерневшие от напряжения тучи. Ко всему прочему и псы одичавшие на подходе облаяли, однако даже тогда высокие ворота, подле коих куковали мы, не открылись и никто посмотреть на гостей не вышел.

За вздымающимся крепью палисадом полыхал костёр, брань мужиков недовольных слышалась да причитания бабьи, неизменно о тяжестях женской доли глаголющие. Оттуда же шум скотины слышался, ругань, а иногда и звук подзатыльников, словно ребятню непослушную хлестали.

Ефимий всех собак прочь прогнал, а я с Колосса слез и к воротам запертым поспешил, в щедрых собачьих проделках обувь начищенную пачкая.

На настойчивый стук мне не ответил никто, хотя сквозь щели, в которые бы и разтетёха вперёд гузном пролезла, видно было, что у костерка под навесом мужичьё греется да какое-то варево готовит, бражку распивая.

Обозлившись, я сапогом грязным на штурм бастиона пошёл:

– А ну живо отпирайте, выпивохи, пока терпение я не утратил!

Изнутри донеслось:

– Грозный какой. Чего им только нужно то? – прозвучал осторожный голос.

– Пёс их знает. Небось, опять торговцы эти…или из лагеря военного кто….

– Отопрём, а? Не уйдут ведь они подобру-поздорову, и отдохнуть нам не дадут!

– Да сиди уж, умник! Мало ли, кто там бродит?

После того как разговоры затихли, я вновь в щёлку посмотрел: у пляшущего бардом костра сидели пятеро мужиков и байки свои глупые травили, словно и не замечая нашего важного визита.

В селе кое-где в хатах лучины светили, у мазанки старик глубокий пшено курам подкидывал и безучастно на птиц суетящихся пялился – побоку всем потуги незнакомцев приходились, ибо заслышав натиск настойчивый, жители пугливо охладели к гостям. 

Я собрался было ещё разок вежливость проявить да достучаться до деревенщин, но тут вояка вмешался, яростнее котелка на огне вскипев:

– А ну отворяй, пёс плешивый! Я души из вас, негодяев, вытрясу, ежели терпение моё испытывать вздумаете! – надрывистый крик офицера и мёртвого бы пробудил, не говоря уже об объятом ужасом благоразумии шайки пьяных гуляк, решившихся вдруг в молчанку поиграть.

Как только Ефимий кричать кончил, с ворот засов бревенчатый убрали и открылись они, село небогатое являя.