Левиафан. Проклятые земли

Он уже полностью вернулся в реальность, освободившись из цепких объятий давних воспоминаний. – Также со скальдами. Если в поэме скальда люди видят то, что он в нее вложил, это хороший скальд, но он – ремесленник. Лишь когда люди начнут видеть в его работе то, о чем он и сам не задумывался, когда его труд начнет жить собственной жизнью, вне рамок, установленных его создателем, тогда можно говорить о том, что скальд – творец, и ему удалось принести в мир нечто особенное.

С этими словами кузнец отодвинул в сторону разлапистую ветвь карликовой березы и они уперлись в плетень, окружавший поляну с его кузницей.

Обойдя плетень до единственного входа они, наконец, вернулись туда, где начали свое неожиданное путешествие в Утгард.

– К чему это все? – спросил Аудун. Вышло резко, но так и задумывалось. – Ты и сам не любишь пространных речей. И вдруг – вся это философия о ремесленниках и творцах.

– Зато ты такие речи любишь, – Вёлунд посмотрел ему в глаза. – Ты в них мастер. Настоящий творец! Как и в воинском искусстве.

Сначала я думал, что ты лишь ремесленник. Удачливый, умелый, но – ремесленник. Таких сейчас мало, но встречаются, особенно здесь, на севере. Лишь теперь вижу, что ошибся.

–Что изменилось? – Аудун немного смягчился, но все еще не понимал, к чему ведет кузнец. Он не опускал взгляда, смотрел на Вёлунда едва ли не требовательно.

– Теперь я знаю, зачем ты здесь, – ответил кузнец. – Знаю, зачем на самом деле явился ко мне. Зачем все это.

Аудун непроизвольно напрягся всем телом.

Вопрос, готовый сорваться с его языка, был очевиден. Поэтому воин молчал.

– В момент, когда ты увидел своего врага воочию, ты перестал себя контролировать, – пояснил Вёлунд. – Эмоции захлестнули тебя и были столь сильны, что обратили во прах все барьеры, скрывавшие твои мысли от окружающих. И я прочел тебя, не мог этого не сделать, даже если бы захотел, настолько сильно ты разгорелся.

Аудун поджал губы и медленно отвел взгляд, понимая, о чем говорит кузнец. Порой подобное случается даже с такими, как он, не только со смертными.

В миг наивысшего напряжения искренних чувств, будь то страх, любовь или ненависть, человек непроизвольно раскрывается, становится уязвим. С ним такое уже происходило, но очень давно и теперь воин был зол на себя. Будь в тот момент рядом с ним враги, а не друзья, все могло бы закончиться куда хуже.

Друзья. Он удивился этой простой мысли, этому определению, которое никому никогда не давал.