Приговоренный к низложению

Покачивая сына, Эйон шептал ему ласковые слова, прохаживаясь по комнате, пока недовольные сонные всхлипывания ребенка не сменились глубоким и ровным дыханием.

И тут, опустив глаза, он отчетливо увидел вместо своих рук тощие кости с лохмотьями гнилой плоти. В то же мгновение тяжесть крошечного тельца вдруг стала нестерпимой. Эйон пытался удержать ребенка всеми силами, но руки гнили буквально на глазах, кости выворачивались из суставов, кисти начали рассыпаться в прах и драгоценная ноша выскользнула из мертвых объятий.

И Эйон проснулся.

Тяжело дыша, эльф коснулся тонкими длинными пальцами влажного лба, повернулся на другой бок, но сон окончательно покинул его. Отодвинув одеяло, Эйон поднялся с постели: он спал прямо в одежде, сняв с себя только толстую мягкую куртку на меху. Зябко передернув плечами, он подошел к очагу и подкинул еще дров.

Если завтра удастся отбить корабли, Рик отправится на Эльфийскую гряду.

Если, конечно, успеет...

Эльф покосился на свои руки, на тонкие запястья, выглядывающие из засученных рукавов белоснежной рубахи.

Кое в чем сон был правдив до жестокости: силы покидали Эйона гораздо быстрее, чем он предполагал. Впрочем, если бы он все еще оставался полезен как маг, это ощущение неумолимо надвигающейся немощи не было бы таким унизительным.

Но этого не произошло. То ли по забывчивости, то ли по другим причинам Рик предпочел раздать амулеты неупокойникам, поднятым Бертой. После всего случившегося между ними Эйон считал, что напоминать о себе он не вправе. Довольно и того, что все терпят его рядом с собой и ни разу ни в чем не упрекнули, хотя имели все основания.

Но горечь все равно осталась неприятным послевкусием.

Рик не включает его в свои расчеты. Как если бы Эйон уже умер.

Эльф подошел к окну, рядом с которым на кресле валялась его куртка, надел ее. Холод, спрятавшийся в рукавах и складках, принялся медленно таять от тепла живого тела. Занявшись ремнями на груди, он взглянул в окно.