Имяхранитель

Лаймитский хоровод, через который семь с избытком пудов его живого веса были переброшены охранниками поразительно легко, успел из гигантской многоножки превратиться в толстый водяной жгут. В колоссальный бублик из туго свитых бурливых струй, несущихся вкруг капища. Наперегонки со струями, по бокам и над ними мчались стаи серебряных летучих рыбок с карикатурными человеческими рожицами. В унисон разевались алые ротики, закатывались глазки. Слышался тонкий свист воздуха, рассекаемого голубыми плавниками и хвостами, и сладкозвучное пение а капелла хора мальчиков.

Поверх этой поющей мелюзги, восседая на могучих плечах крылатого красномордого морского змея, чьи бакенбарды походили на приплюснутые детские валеночки, а нос – на орлиный клюв, гордо парила барракуда с лицом архэвиссы Комнин. В плавнике она сжимала двузубую острогу.

– Галлюцинации становятся все разнообразнее, – пробурчал Иван, после чего стянул бесполезную маску, утерся рукавом и отплевался: маска была обильно пропитана изнутри чем-то отвратительно клейким, вроде горохового киселя.

Затем он отыскал взглядом Валентина.

Юноша сохранял прежнюю величественно-неподвижную позу с разведенными в стороны руками, запрокинутой головой и царственно реющим венцом волос. Губы его беззвучно шевелились, глаза скрывались полуопущенными веками. О присутствии Ивана он, очевидно, не догадывался. Проще всего было обойти его сейчас со спины, тюкнуть легонько по затылку, забрать сомлевшего в охапку… но поступить так имяхранителю почему-то хотелось меньше всего.

И даже сама мысль об этом вызывала чувство крайней ненависти к самому себе.

«Ужели это ты, о честь моя?», – хмыкнул Иван и полез через стену.

…Возле опрокинутого наземь золотого блюда нашлось штук пять апельсинов. Иван, ощутивший новый приступ жажды, смолотил их в один присест. Подивился странному горьковатому вкусу… испугался было – болван, вдруг они отравлены?.. В следующий миг, когда внезапно потемнело в глазах, испугался уже по-настоящему… а потом прозрел.

Стены были вовсе не по бедро – до неба.

И не из камня – из цветочных лепестков. Небо, рыжее, зернистое, состоящее из мириадов ровненьких икринок (в каждой дергался готовый проклюнуться шустрый малек), висело совсем близко, палкой добросишь, – и прогнулось вниз, наподобие неопрятно раздутого брюха с вывалившимся пупом посредине. Пуповина истекала медово-тягучей струйкой. Подвижный, почти живой ее хвостик, шаловливо завитый спиралью, нацелился точно на макушку Валентина.