Песнь копья

Великолепный памятник встречал и провожал всех, кто посещал Ур-Лагаш.

Пройдя между скалистыми берегами острова Привратник на севере и берегами Балгабара на юге, шхуна вскоре принялась огибать следующий малый остров-спутник Шергитдар с восточной его стороны. Ветер был благоприятен; команда не досаждала пассажирам, наоборот, моряки держались тихо, оставляя всякое общение капитану. На третий день, когда Шергитдар был ещё близко, Кельвин попросил армадокийца прибрать паруса и лечь в дрейф ненадолго.

— Что-то случилось? — спросила Самшит, поднявшись из тесного трюма.

— Ничего, госпожа моя, — ответил наёмник с улыбкой. — Надо лишь немного подождать. Мне был назначен новый напарник и приказано ждать его здесь. Чей это остров?

Жрица обратила взор на Шергитдар.

— Наш, — ответила она. — Принадлежит Ур-Лагашу, как и Привратник. Довольно большой, но неинтересный, всего народу — рыбаки.

Самшит обернулась на юго-восток, туда, где горел Пламень. Он всё ещё дарил свет их пути по ночам, но с каждыми сутками всё меньше.

Там был дом. Прежние годы прошли в изгнании, а вернувшись, дева не успела насытиться любовью к Ур-Лагашу, прежде чем вновь покинула его. Она тосковала.

— Вы там родились?

Кельвин стоял рядом и улыбался одним единственным глазом.

— Нет. Я родилась на одном из тысяч крошечных островков в Палташском море. Не знаю даже на каком именно.

— Народность айтайлэаха, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, Кельвин. Во всяком случае, так говорил аукционист, чтобы набить цену, когда меня и других детей вывели на помост.

— Её глаза остекленели.

Айтайлэаха — значит, вырастет красивой. А, впрочем, не обязательно ждать, пока вырастет. В городе работорговцев Зелосе всегда было много богатых господ, некоторые из них любили человеческую плоть миниатюрной, беззащитной и тугой. Другие — тушёной в вине…

Ей стало не хватать дыхания, память о событиях пятнадцатилетней давности вырвалась из узилища, в которое Самшит её загнала, и затопила разум. Ужас, скорбь, одиночество, животная жажда жить, всё это вдруг набросилось из прошлого и стало терзать.

Она словно бы вновь превратилась в маленькую беззащитную… Из омута памяти вырвал смех.

Кельвин Сирли пытался, но не мог подавить его, лицо наёмника пошло морщинами болезненной улыбки, он безуспешно закрывал рот руками, лишь делая смех глуше. Н’фирия стояла рядом и наблюдала за безобразной сценой; кристалл, росший из её груди пульсировал в унисон с сердцебиением. Одно слово госпожи и от наглой мрази не останется даже пепла.