Поход на Киев

Добрыня поведал про свой поход и свой подвиг, чем вызвал у отца одобрительную улыбку. Никита в ответ заговорил про новгородские дела. Начал издалека.

- Василиса тебя ждал, слёз не жалела, - молвил он, - полячка твоя, боюсь, шибко расстроит её. И Микулу тоже.

- Василиса хороша, - тяжело вздыхал Добрыня, - да только не мила мне. А вот Зоя мила. Я ей жизнь спас. Отец, прошу, давай расторгнем помолвку, в этом нет греха. Я ничем не обесчестил Василису.

- Только тем, что она столько времени тебя ждала, - снова нахмурился отец, - а мы с Микулой других хлопцев от неё отваживали.

Хочешь Микулу Селяниновича обидеть? Богатырского воеводу?

- Он же не боярин, - пренебрежительно отвечал Добрыня, - а ты считаешься с ним, как с равным.

- Эх, Добрыня, в чём-то ты умён, мать тебя хорошо обучила, а в чём-то тебе ещё учиться и учиться. Хотя, размолвка, дело, конечно, возможное. В конце концов, одного жениха мы от Василиса так до конца и не отвадили.

- Какого же? – оживился Добрыня. Никита улыбнулся едва заметно, краем губ.

Удочки были заброшены.

- Знакомый твой, Ставр Годинович, - отвечал отец, - ох и повадился он к Микуле Селяниновичу в дом. Сначала думали, что он к младшей его – Настасье подбивается, но она ведь совсем ещё ребёнок. Оказалось, Василисе украдкой глазки строит. А там уже и не поймёшь, вроде обеим сразу. Кобель знатный.

- Ух я до него доберусь, - сжал кулаки Добрыня. Ставр Годинович стал ему неприятен совсем недавно, прежде, в детстве они были хорошими друзьями.

Теперь же с каждым разом Ставр всё больше вызывал в нём раздражение. Особенно он стал раздражать Добрыню, как потомственного боярина, тогда, когда сам пролез в дружину. Сын купца Годия, без капли знатной крови в жилах потратил значительную часть своего наследства и купил себе место в дружине. Явление неслыханное. Всем известно было, что места в дружине не продаются, и никто прежде таким путём боярином не становился. Многие бояре тогда были оскорблены этим событием, и Добрыня Никитич был оскорблён больше других.

- До Ставра ты теперь не скоро доберёшься, - разжигал меж тем в нём злобу отец, - сын Годия теперь не просто боярин, он мытарь. Жребий выпал ему на три года собирать дань. Теперь три года его трогать нельзя, пока срок должности не закончится. И на поединок вызвать нельзя, по закону он имеет право отказаться, и никто не назовёт его трусом, потому как он в должности.

- Эх, как же везёт этому сукины сыну, - злился Добрыня.