Истории приграничья

Увидев его входящим в общий зал — вытянутую комнату с низким закопчённым потолком, нависающим над длинными столами на козлах, — хозяин заведения поклонился:

— Простите меня, ничтожного, господин, но мест у нас больше нет. Не прогневайтесь, но даже в конюшне народец спит…

— Что ж, — улыбнулся Лин, оглядывая переполненный зал. — Могу ли я обогреться у очага да выпить стаканчик вина?

— Окажите нам честь, господин, — опять поклонился владелец «Куриной косточки».

Усевшись на табурет у стены, менестрель вынул арфу и заиграл жизнерадостную мелодию.

Люди вокруг заслушались, заулыбались, кое-кто даже пустился в пляс. Лишь только последние звуки звенящих струн затихли, почти все гости принялись хлопать, топать и свистеть, выражая одобрение. Лин отхлебнул из глиняного стакана, поднесённого хозяином постоялого двора и вновь заиграл. Новый мотив оказался ещё более задорным, и танцоров в зале прибавилось. Жаркий воздух, наполненный запахами еды, дыма, вина и разгорячённых потных тел, колыхался вокруг подпрыгивавших, задиравших ноги и размахивавших руками плясунов.

Дородный купец в богатых одеждах, сидевший обособленно от прочих, под приглядом рослого угрюмого телохранителя, скучающе смотрел то на менестреля, то на людей вокруг. Задумав что-то, бросил несколько слов сопровождающему. Тот кивнул и приблизился к Мэи-Тарду:

— Хозяин мой интересуется: а сумеешь ли сделать так, чтоб все пригорюнились? Выйдет — с него награда…

Лин опустил голову, о чём-то задумавшись. После возложил пальцы на струны и негромко запел.

Запел о разорённом войной крае, о сгоревших домах и погибших селянах, о матери, потерявшей дитя и умирающей от голода и тоски на его могиле…

Гомон и смех в зале понемногу стихли. Солдаты и землепашцы, торговцы и бродяги — все не раз видали подобное, а то и ощутили на своей шкуре. Многие закручинились, иные злились. Кто-то сидел с потемневшим лицом, кто-то качал головой, кто-то пил, чтобы смыть горечь, разъедавшую душу. Затеявшего шутку купца и самого, видать, пробрало. Сидел он ссутулясь, исподлобья глядя на музыканта мрачными глазами.

Уголки его губ опустились, лоб под бархатной шапочкой наморщился. Когда песня закончилась, купец тяжко встал, в тишине подошёл к Лину, положил ему на колени блестящий золотой и, не оглядываясь, покинул зал.

Менестрель, перед взором которого всё ещё стояла картина, увиденная в одном из путешествий и сохранённая в щемящей сердце балладе, понемногу вернулся к реальности. Оглядел приунывших слушателей, заметил монету.